– Да вы не заставляйте только ваших солдат штурмовать небо! Только это, больше ничего! А для штурмов на земле у вас превосходные солдаты: я их знаю по Дунайской кампании. Вот, видите ли, в чем заключается первейшая разница между мной и князем Меншиковым: по его мнению, наш солдат вообще очень плох, а по-моему – он превосходен… Только не надо от него требовать того, что выше сил человеческих, а все остальное он сделает, и в успехе вылазки я уверен!
Вылазка назначена была в ночь на 11 марта, и войска собрались на подступах к Камчатскому люнету, чуть только стемнело, причем Камчатский полк был здесь весь в полном составе, под командой полковника Голева, но в дело шли только два батальона его, остальные же явились для земляных работ. Иеромонах Иоанникий был, конечно, тут же, в рядах полка. На нем была епитрахиль поверх рясы; крест накладного серебра он торжественно держал в руке, сетуя только на то, что тот очень легок.
– Пустой в середине! Дутый! – гудел он, обращаясь к командиру первой роты, штабс-капитану Гречкареву. – Таким француза как следует и благословить-то нельзя будет!
– А вам зачем же французов благословлять, батюшка? – вполголоса увещевал его Гречкарев. – В наступление идет наш батальон и третий, а вы со вторым и четвертым в резерве останетесь, – вам своих тяжело раненных благословлять после исповеди придется.
– Как это, чтобы я да в резерве остался! – гудел Иоанникий. – Я с вами пойду!
– Кто же вас возьмет с собою?
– А кто же посмеет меня оставить?.. Не возьмут, я и сам пойду!
– Куда же вы это пойдете? В какой колонне?
– Колонны тут ни при чем… Куда полк пойдет, туда и я!
– Командиру полка доложите в таком случае.
– А зачем это мне ему докладывать?
– Значит, вы дисциплины не знаете, батюшка!
– А вы меня не учите, – рычал Иоанникий.
– Бог с вами совсем, не мое дело… Только хоть потише говорите, пожалуйста!
Невдалеке от расположения 1‐го батальона шли работы в траншее, полузасыпанной местами вследствие усиленной дневной канонады со стороны французов. Работами на этом участке руководил саперный прапорщик Бородатов: дня за два перед этим пришло наконец из Петербурга его производство.
Услышав знакомый уже ему густой рокочущий голос в стороне от себя, он пристальнее присмотрелся к темноте и разглядел гораздо повыше линии солдатских голов твердые очертания широкого черного клобука.
– Вот черт возьми! Опять тут этот пьяный монах! – сказал он брезгливо, обращаясь к стоявшему рядом Вите Зарубину. – Испортит он нам все дело!
– Чем именно может он испортить? – спросил Витя.
– А как же? У него ведь не голос, а какая-то труба иерихонская!
Послушайте, Зарубин, я бы на вашем месте взял на себя смелость доложить о нем генералу Хрулеву.
– Хорошо, что же… Я и доложу, пожалуй, – не без некоторой важности ответил Витя.
Вместе с двумя другими, только пехотными, юнкерами Витя был взят Хрулевым к себе в ординарцы и теперь был послан передать небольшое приказание саперным офицерам.
– А когда думают начать наступление? – спросил его Бородатов.
– Да вот когда зайдет луна… Я слышал, так говорили.
– Луна, кажется, не обещает этого так скоро… Она даже открывается, смотрите!
Действительно, луна, которая до этого была, казалось бы, очень добротно задернута густыми тучами, теперь вдруг начала пробиваться сквозь них и на глазах у Вити и Бородатова засияла наполовину.
– Ну, в таком случае я уж не знаю, когда пойдем мы, – почти сконфузился Витя. – Только мне-то уж во всяком случае надо идти… Прощайте!
Эта луна!.. Ей не было никакого дела до того, что творилось там где-то, на маленьком клочке земли около Черного моря, а людям она неизменно мешала начинать ночные атаки и штурмы: колоть штыками и действовать прикладами удобнее в сумраке.
В этот вечер ожидалось, что луна зайдет не раньше одиннадцати, но уже в начале девятого поднялась оживленная ружейная перестрелка впереди люнета: это французы предупредили Хрулева, кинувшись на русские ложементы и выбив из них стрелков. Тогда первому батальону камчатцев приказал Хрулев в свою очередь выбить из ложементов французов и идти дальше, а в поддержку первому батальону был пущен третий.
Так завязалось это дело, очень кровавое и памятное для русских и интервентов. Кроме Камчатского полка в распоряжении Хрулева был Днепровский полк трехбатальонного состава, и командиру его, полковнику Радомскому, поручен был левый фланг атаки, как Голеву с его камчатцами – правый. Батальон матросов поставлен был в резерве, чтобы после удачной атаки повернуть в сторону французов их же ложементы и засыпать траншеи.
Ровно в девять по сигнальной ракете начали наступать с двух сторон камчатцы и днепровцы. В русских ложементах хозяйничал в это время батальон зуавов. Его прикрытие встретило ротные колонны камчатцев залпами в упор. Этот штуцерный огонь был такой силы, что в две-три минуты начисто скосил передние ряды наступавших…
– Вот так строчит, проклятый! – удивлялись камчатцы, переступая через тела упавших или обходя их и снова строясь на ходу в тесные ряды.
