Тело лежало так, как было принесено, только вынуты полотенца, да под голову в мокрой шапке Степанида суетно подсунула маленькую подушку-думку, а лицо обтерла.
Гараська глянул было по-своему, исподлобья, в желтое это лицо, но ему стало страшно и он отшатнулся, а пристав, протягивая руку свою к лицу покойника, проговорил не крикливо уже, однако и не тихо, раздельно и очень отчетливо:
– Вот здесь, перед лицом жертвы твоей, подлец, отвечай, как на духу у священника, с кем вдвоем утопил ты барина?
– Не топил я барина! – выкрикнул Гараська. – Не топил, чего говоришь зря?
Но в то же время окостеневший желтый барин, распластанный на столе, и краснорожий дюжий пристав с набрякшими и готовыми к действию кулаками представляли вместе картину ослепляющую, пугающую воображение, непереносимую, так что Гараська, который был посильнее, чем полагается быть подросткам в семнадцать лет, и знал за собой это, отчаянно работая лопатками и локтями, рванулся к выходной двери, ведущей на крыльцо.
Он даже успел открыть ее, но тут его схватили сзади за шиворот, и от боли и досады он закричал снова самым истошным голосом, на какой был способен.
– Убивают, батюшки мои! – подхватила его крик стоявшая около крыльца Матрена.
– Убивают! – обернувшись к толпе, повторил Трифон. – Малого убивают!
Но толпа уже подступала к дому, шумя:
– Правов не имеют убивать!
– Да никак же пьяный он вдрызг, этот пристав!
– А Терентьеву бабу куды ж это повели?
– У нее же детей малых орава, у Лукерьи-то!
– Да еще и сама тяжела ходит…
– Кидается, как пес, ни на кого не глядя!
– Вот уж, право слово, правда истинная!..
Шумели и окружали дом – бородатые мужики-хлапонинцы в полушубках и армяках, бабы в зипунах и теплых платках, иные с ребятами на руках, – не на кого было оставить дома.
Теснились на ступеньках крыльца, заглядывали в окна…
Хотя и орудовал в доме шумоватый и легкий на руку становой, но барин-то Хлапонинки все-таки лежал на столе… Становой покричит и уедет, а они останутся провожать барина на кладбище, забрасывать его гроб мерзлой землей, гадать на могите о новом барине, какой-то будет да когда-то еще будет…
А пока что – день тихий, не очень морозный; вьется ласковый легкий снежок, румянятся щеки, пар от дыхания подымается прямо кверху… Воли нет еще, положим, однако и барина над ними тоже нет, а что касается станового…
– Правов не имеет малого убивать!
– Правда истинная, не имеет!
В разрисованные морозом стекла окон – не очень больших окон, чтобы не уходило из дома печное тепло, – глядела, хоть и мало что видела, деревня, и стало от нее сумеречно в доме… Конторщик, выглядывавший в дверь на крыльцо и слышавший крики: «Малого убивают!» – вполголоса сказал становому:
– Отпустить, может, прикажете Гараську пока, ваше благородие? Все одно не уйдет ведь.
– Почему это «отпустить»? – грозно уставился было на него становой.
– Шумят что-то очень, лезут…
– Гна-ать их в шею! – заорал становой.
– А не пойдут если? – осторожно осведомился Петя.
– Как это так не пойдут?.. Как они посмеют не пойти?
Однако в одном окне неотступно торчали лица и шапки и платки бабьи, в другом, в третьем…
– Отвести в холодную! – приказал было пристав, но на вопрос бурмистра «Кому прикажете с ним идти?» буркнул: – Впрочем, черт с ним, пусть идет пока: арестовать мы его всегда можем.
Двое пошли с женой Терентия и еще не вернулись, двоих надо было приставить к Гараське – кто же останется тогда около него самого, станового?
Перед Гараськой, стоявшим в прихожей, отворили дверь:
– Иди, черт!
Стиснув зубы, Гараська стал шарить глазами около крыльца что-нибудь твердое, нашарил обломок кирпича, кинулся к нему, закатал его в снег, примял, закруглил снежок дрожащими пальцами и хотел уже, забежав, швырнуть в то самое окно, за которым стоял пристав и лежал на столе утопленник-барин, но помешал испугавшийся Трифон, снежок звонко шлепнулся в стену рядом с окном.
Вернулся староста с докладом приставу, что мужики не дали ему посадить Терехину жену в холодную.
– Детишки, бают, малые – кто же за ними присмотрит? Да Лукерья-то сама, почитай что, на сносях: неужли ж, бают, убежать куда могет?
– А ты кого же слушать должен?.. – прибавив длинное ругательство, накинулся было на старосту становой, но староста вразумительно ответил:
– Слухать я, известно, вас обязан, а только же ведь мужиков была сила, а кроме того, бабы которые, а я один спроти их, – ружья же у меня альбо пушки какой у руках нетути, чтобы палить я по ним стал…
– Раз-го-ворчистый какой, сукин сын, пушку ему непременно давай!.. Чтобы ты у меня всех их назвал, какие за бабу вступались!
Становой кричал на старосту и кричал на народ, чтобы отошел дальше, что здесь не представление и смотреть нечего, однако народ не отходил от дома, только переминался, а староста мямлил явно сознательно:
– Нешто я их всех запомнил, ваше благородие?.. И больше даже, так сказать надоть, – бабы там усердствовали за свою сестру, и тяжела-то, и детишек содом…
