Она же тем временем припомнила, как он, ее странный Митя, сказал Терентию Чернобровкину, когда уезжал из Хлапонинки: «Я не умею быть помещиком!» – и смотрела на него, улыбаясь по-матерински.
– Ну хорошо, хорошо! Людей отпустить на волю, землю им отдать, но ведь для этого все равно надо хоть на время стать владельцем Хлапонинки!
– А тебе разве так хочется этого? – вдруг спросил он, совершенно серьезно и даже как будто укоризненно на нее глядя.
Она обняла его.
– Милый, я тебя ведь вполне понимаю, конечно! Тебе все это кажется таким трудом непосильным, что ты заранее готов от всего отказаться… Если бы нашелся у тебя еще один дядя и отказал бы тебе, допустим, дом в Москве на Мясницкой, ты тоже сказал бы, конечно: «Да, вот изволь тут еще с домом возиться… А вдруг в нем полы уж гнилые – чини тут полы… А может, печи дымят или его весь снаружи штукатурить и белить надо…»
Он молчал на это, она же провела мягкой и теплой рукой по его волосам, неумеренно отросшим за последнее время, и добавила:
– Это ведь у тебя от твоей контузии: каждое дело вообще кажется тебе еще очень тяжелым. Вот так же точно и с батареей твоей будет, когда приедем в Севастополь.
– Нет, батарея – там ничего тяжелого нет, – тут же отозвался он. – Там все просто очень. И дом в Москве – это совсем не то, что имение.
– Ну вот, вот и хорошо! В чем же дело тогда? – улыбнулась она. – Продадим давай имение и купим себе дом в Москве!
Он посмотрел на нее еще серьезней, чем недавно.
– То есть усадьбу, одну усадьбу продадим, ты хочешь сказать? Гм… усадьбу… Это бы можно, разумеется, а кто же ее купит у нас, одну усадьбу?.. И сколько же дать за нее могут? Гроши ведь, одни гроши… Дом плохой, старый. Кому он нужен там?
В это время к ним в комнату вошел Волжинский, и к нему обратилась Елизавета Михайловна:
– Ну, напрасно нас начал ты сегодня помещиками звать!
– А что? Разве уж именье тю-тю? – удивился и обеспокоился Волжинский. – Другие наследники нашлись, а?
– Нет, не то… Другие или нет, еще пока неизвестно, но ты подумай только: ведь крестьян всех надо будет отпустить на волю, не так ли?
– Дда-а, конечно, не мешало бы!.. Хотя можно бы ведь сначала просто перевести с барщины на оброк, как это кое-кто делает.
– Это ты, западник, так думаешь? – вдруг запальчиво с виду спросил его Хлапонин, и Волжинский заходил по комнате, сильно стуча каблуками.
– Конечно, – сказал он, остановясь, – отпустить необходимо, это так! Дико и глупо, что и говорить, только мне-то, мне-то как расстаться с мыслью, что у меня зятек помещиком стал! Эх, не понимают люди, в чем смысл жизни!.. Отпустить же, раскрепостить рабов надо, об этом нет спора, иначе ты будешь не европеец… Ведь ты, например, и контужен только потому, что у нас еще крепостное право, а не будь его…
– Ну вот видишь, сам повторяешь, что Митя, – перебила Елизавета Михайловна, – но ведь не с пустыми же руками крестьян наших на волю пустить, надо же им и землю дать, а?
– Огородную? – быстро спросил Волжинский.
– Какую землю, Митя? – спросила мужа Елизавета Михайловна, чуть сдерживая улыбку.
– И как же они без полевой? Откуда же хлеб будет? – угрюмо спросил в свою очередь Хлапонин.
– Откуда? Арендовать будут, конечно, твою землю, – повернувшись на каблуке, ответил Волжинский. – Разумеется, по божеским ценам, а не по каким-нибудь арапским.
Хлапонин посмотрел на него пристально, решил, что он просто-напросто шутит, и махнул в его сторону рукой.
А Елизавета Михайловна обратилась к брату с веселой усмешкой:
– И вот представь теперь, что у нас получается от всего нашего богатого наследства! Одна-единственная усадьбишка, которая ну что может стоить? Дом старый, крыша на нем камышовая, сад… Не знаю, право, много ль он дает яблок… Вообще совсем грошовое оказалось наше наследство! Ну кто в такой глуши может купить у нас эту усадьбу? Кому она там нужна?
Волжинский пытливо глядел на сестру, стараясь понять, что произошло в этой комнате без него и не сговорились ли просто супруги его поморочить несколько, но, переведя взгляд на зятя, убедился, что он совершенно серьезен, и сказал ему:
– У декабристов было такое убеждение, хотя у самых только крайних: освобождать – так уж с землей, а не от земли, но все-таки, мне кажется, Митя, что ты, пожалуй, забегаешь вперед…
– Нет, это ты забегаешь вперед, – медленно, однако веско проговорил Хлапонин.
– Я забегаю? Каким это образом?
– Да очень простым… Прежде всего ты не знаешь моего дядюшки… Он ведь и после смерти своей даже…
– Способен на всякую гадость, ты хочешь сказать? – весело уже перебил Волжинский.
– И способен, вполне способен, – серьезно ответил Хлапонин.
