Конвойный казак внес в комнату порядочной величины ящик, полученный по почте, судя по большим сургучным печатям на нем и бечевке, опутавшей его крест-накрест. Ящик был прислан на адрес самого Нахимова, как помощника начальника гарнизона, но посылку эту сопровождало немногословное, однако многозначительное письмо: «От прекраснейшей женщины Петербурга передать доблестнейшему рыцарю Севастополя».
– Вот читайте, что это значит-с, Эдуард Иваныч! – И Нахимов, не снимая с лица лукавства, протянул ему письмо, сохранившее еще запах тонких каких-то духов.
– Ха-ха-ха, до чего это хорошо: «От прекраснейшей женщины Петербурга»! – рассмеялся Тотлебен.
– Вот видите-с, видите-с, я ведь знал, что вам это понравится, – ликовал и Нахимов.
– Вопрос: какая именно женщина не считает себя «прекраснейшей»?
– Да-с, да-да-с, такой не бывает-с, совсем не бывает-с в природе-с!
– Но что касается дальнейшего, то-о… Павел Стефанович! «Доблестнейший рыцарь Севастополя» – ведь это вы-с!
– Ну какой же я рыцарь, что за вздор-с! И главное-с, «доблестнейший»! Это и есть именно вы-с, Эдуард Иваныч!
– Я-я?.. Как же так я? Разве я сражаюсь! Я есть земляной крот, не больше того! Какой же я рыцарь, да еще «доблестнейший»? Это вы, Павел Стефанович, вы!
– Помилуйте-с, пустяки какие-с! Разве я полками командую и в бой их вожу-с? Это генерал Хрулев-с, а не я! Но позвольте-с, Эдуард Иваныч, ведь ранены-то вы, а не Хрулев-с… Кому же нужна корпия-с, позвольте спросить, дамский этот подарок-с? А? Кому-с? Вам или Хрулеву-с?
– Ну, конечно, если же так ставить этот вопрос, то вы есть совершенно правы, Павел Стефанович: корпия в текущий момент нужна мне, а не генералу Хрулеву, – но все-таки…
– Все-таки, между нами говоря, – перебил вполголоса, но с настойчивым жестом обеих рук Нахимов, – самый доблестный из защитников Севастополя вы-с, и прошу больше об этом со мной не спорить-с!.. Что же касается всех этих «прекраснейших» женщин, то вечно они путаются не в свое дело-с и задают нам тут разные загвоздки-с!
Комната, в которой лежал Тотлебен, служила ему рабочим кабинетом. На большом письменном столе навалены были книги – впрочем, не в беспорядке; подробнейший план укреплений пришпилен был на стене над столом, причем русские батареи показаны были черным цветом, а батареи союзников – красным. Видно было, что план этот часто снимался и дополнялся и особенно много поправок было внесено в него совсем недавно: так они были свежи в той части плана, на которой пришлись потерянные в конце мая редуты.
Тот же план укреплений, но отдельными картами, по бастионам, батареям, редутам и в большем виде, составлял толстую папку, лежавшую на столе. В ней же были и подробнейшие планы и проекты подземных работ – минных колодцев, галерей и ходов.
Рядом с простой железной койкой, на которой полусидел Тотлебен, лежала на стуле красного дерева с отлогой спинкой его записная тетрадь, в которой он делал обычно свои вычисления и расчеты по расстановке сил и средств обороны.
Отсюда, из этой комнаты в центре города, весьма щедро осыпаемого снарядами, исходили те, поддержанные цифровыми выкладками, мысли общей и частной обороны, с которыми обычно соглашались в штабе начальника гарнизона.
Этими мыслями полон был Тотлебен и теперь, несмотря на свою рану. Эти мысли должны были вылиться вечером там, в штабе гарнизона, если бы не пуля французского стрелка, но помощник начальника гарнизона, адмирал Нахимов, сидел около, букет цветов был поставлен в стеклянный кувшин с водой, спор, причиной которого оказался ящик с корпией, нащипанной несомненно прелестными руками «прекраснейшей из женщин Петербурга», был так или иначе закончен, и Тотлебен заговорил несколько торжественным тоном:
– Я пришел к несомненному выводу, Павел Стефанович, что противник окончательно решил захватить у нас не другое что, как Малахов! Именно так!.. Третьего дня был, можно так выразиться, второй штурм Малахова, первый же мы с вами видели двадцать шестого мая. Потери союзников были велики, очень велики, потому-то они и должны волей или неволей испытать счастья в третий раз… Что и говорить, игра эта свечей стоит: Малахов есть ключ наших укреплений, это и слепому видно. Если они возьмут Малахов, мы защищаться больше не в состоянии.
– Так-с… Не в состоянии-с… Допустим-с, – подтвердил Нахимов и поднял вопросительно брови; к таким выражениям, как «защищаться будем не в состоянии», он уже привык и против них не спорил: это был просто сухопутный язык.
