– Надо же что-нибудь приготовить к вашим завтрашним именинам, – сказал Фельдгаузен. – У нас пока ничего нет – вино на исходе, и вообще…
– Пустяки-с! Вздор-с!.. Именины!.. Тоже нашли время именины справлять! – непритворно недовольно отозвался на это Нахимов и замахал рукой. – Да и кто ко мне приедет на именины? Все заняты, у всех дел по горло-с!.. Большой свиты мне, конечно, не надобно-с, а вы и вот вы тоже-с, – обратился он к Колтовскому и Костыреву, – извольте-с непременно-с остаться: в пять часов поедем-с!
После обеда Нахимов обыкновенно отдыхал, так как вставал он рано. Кроме того, после нескольких часов, проведенных без отдыха за работой, начинала обыкновенно заявлять о себе контузия спины, полученная им в памятный день 26 мая, когда он едва не попал в плен: разорвавшийся недалеко снаряд достал его осколком, ударившим плашмя в верхнюю часть спины. Он перенес эту контузию на ногах и отказался от предлагавшихся ему медицинских пособий, однако спина его долго оставалась синей и боль еще не прошла. Врачам же он говорил: «Что вы, помилуйте-с, лечиться! Я только тем и на ногах держусь, что всегда занят-с. А ведь если бы я вдруг допустил себя до того, чтобы лечиться начать, конец мне был бы. Вполне серьезно это я, прошу не считать за шутку-с! Ведь только объяви сейчас конец военным действиям, завтра же и я свалюсь от горячки-с!.. Да и, кроме горячки, вы у меня, может статься, целую дюжину болезней найдете-с, в мои годы и при моем чине все может быть у человека, а как же-с!.. Только распусти вожжи, и конец!.. Тогда уж меня все равно вылечить нельзя будет-с! Полный адмирал – это уж болезнь совершенно неизлечимая-с, да еще непременно-с какой-нибудь там еще катар желудка-с!.. Я ведь в этом опыт уже имею-с: в тридцать восьмом году князь Меншиков отправил меня за границу лечиться. Лечили меня, лечили врачи берлинские десять месяцев с лишком-с, наконец – консилиум, и вынесен мне приговор: безнадежен! Вот как-с! Совершенно безнадежен-с!.. Я скорее за шапку да домой-с: помирать, так уж дома, а не в Берлине-с… И вот, как видите, до сей поры жив!»
Будить Нахимова было не нужно: спал он не раздеваясь, и просыпался, когда назначал себе проснуться, – это была его давняя привычка.
В длинном черном сюртуке, от которого казался еще выше ростом, чем был, с вице-адмиральскими, уже поблекшими, золотыми эполетами, с большим белым крестом на шее, он вышел из спальни бодрый, освеженный сном, и, утвердив на затылке, как всегда, белую фуражку, направился вместе с Колтовским и Костыревым к оседланным уже лошадям.
У Колтовского, против обыкновения, был угрюмый вид, и Нахимов заметил это.
– Что такое с вами? – спросил он. – Не случилось ли чего у вас дома, а? Письмо получили?
– Нет, письма не получал, а вот… Может быть, не ездить бы вам сегодня, Павел Степаныч? – вполголоса и просительно, как сын к отцу, обратился к нему Колтовской.
– Та-ак-с! Это почему же-с не ездить? – очень удивился Нахимов и поднял одну бровь, левую.
– Да вот… вчера за ужином… красное вино вы пролили, – проговорил Колтовской, глядя на передние копыта своей лошади.
– А-а, вон что-с! – улыбнулся Нахимов. – И получился на скатерти крест – скверная примета-с! Охота вам в приметы верить! Пустяки, вздор-с!.. Садитесь-ка лучше… Приметы у вас тут, когда уж и по Екатерининской ядра начали прыгать и вот-вот разнесут наш дом-с… Говорил уже Дмитрий Ерофеич, что надо бы перебираться нам в Николаевские казармы, – там будто бы безопасно-с! Э-э, если уж быть убиту, то убить везде могут… На коней-с! Вы слышали за обедом сегодня: «Кто потерял мужество, тот потерял все!» Золотые слова-с! уж если Тотлебена не уберегли-с – все бедному хуже и хуже, то обо мне что же и говорить-с… Пустяки-с! Едем!
Пальба между тем гремела; на нее только не обращали внимания, привыкли, однако от этого она не была слабее. Когда небольшая кавалькада спускалась к мосту через Южную бухту, бомба пронеслась, чавкая и пыхтя, невысоко над головами всадников, и Нахимов сказал улыбнувшись:
– Вот видите-с, нам уже посылают приветствие-с!
Он даже обернулся посмотреть, куда именно упадет бомба, – так свежа была его восприимчивость в начале этой последней его поездки на бастионы.
На третьем перестрелка уже затихла, как обычно к концу дня. Опасение, что она разовьется во что-нибудь серьезное, миновало у Нахимова, когда он встретил начальника третьей дистанции вице-адмирала Панфилова, направлявшегося в свой блиндаж пить чай.
Вице-адмиралом Панфилов, спокойного вида здоровяк, стал совсем недавно: к этому чину он был представлен за отражение штурма 6‐го июня. Ведавший четвертым бастионом с прилегающими к нему батареями вице-адмирал Новосильский, человек тоже не слабого десятка, но уже несколько раз контуженный, вынужден был проситься на отдых и был переведен на службу в Николаев; Панфилов же точно был очерчен заколдованным кругом, за который не смели перелетать ни пули, ни ядра, ни осколки снарядов.
