Как всякий выздоровевший от долгой болезни и получивший наконец возможность безотказно владеть всем своим телом так же точно, как и до больничной койки, пластун Чумаченко чувствовал большой нервный подъем.
Все его радовало здесь, на Северной, куда переселялся и почти переселился исподволь Севастополь Южной стороны и Севастополь Корабельной: и яркое пышущее солнце, и свежий воздух, которым дышал он теперь во всю мочь легких, и новые для него батареи вдоль берега бухты, сразу показавшиеся ему совершенно несокрушимыми и всесокрушающими, а самое главное – бессчетный народ, толпившийся всюду вдоль берега, особенно же около переправы, летний народ, загорелый, весь нараспашку, крикливый, потный, занятой народ – хозяин и этого осажденного города, и всей тут земли кругом.
Переправой заведовал какой-то офицер из армейских, из себя видный, но уже хриплоголосый, – потерял голос от крика, устанавливая здесь порядок.
Здесь воочию видел Терентий, как Северная сторона питает Южную и Корабелку – гарнизоны их бастионов и редутов.
Перед переправой толпилось множество солдат-артельщиков, каптенармусов и данных им в помощь. Попарно, на длинных жердях, тащили они получку для своих частей: мясо в грязных-прегрязных, сальных-пресальных мешках, а то и совсем без мешков, прикрытое кое-как тряпками от мух; всякую зелень для борща в корзинах, водку в бочонках, окрученных веревками; соль кто в чем – и в ведрах, и в кошелках, и в мешках; каменный уголь для варки пищи… Но тут же и дрова на возах, и сено для лошадей артиллерийских и фурштатских, и много всего… И тут же бабы – напористые, голосистые, – им тоже давай переправу.
– Куда же это ты, тетка, стремление такое имеешь? – весело обратился Терентий к одной.
– Как это куда? К себе домой, а то куда же! – отозвалась тетка.
– Домой?.. Стало быть, есть еще у тебя дом?
– Да то нету… На Корабельной.
– А может, его уж и духу-звания нет, того дома!
– Может, и нет уже, а кадушку я все там разыщу, – она на погребице стоит.
– Ка-душ-ку? А на кой же тебе кадушка сдалась?
– Как это «на кой»? Огуречиков посолить, и то не в чем, – «на кой»!
Раз дело дошло до «огуречиков». Терентий уж видел, что тетку эту никакой смотритель переправы, в каком бы он ни был чине, не остановит. И что из того, что, может быть, оторвет ей там, в городе, ногу ядром или снарядом? Зато ее кадушка для «огуречиков» будет у нее в руках!
Мальчишки-матросята на маленьких тузиках с драными парусами качались на небольшой волне и кричали звонко:
– А вот перевезу-перевезу-у! Давай! Дава-ай!
На рейде во всю его ширь дымили рабочие катера и небольшие пароходы, буксируя баркасы и шаланды… Корабли, огромные и важные, стояли на якоре, а между Михайловским и Николаевским фортами – видно было – готовились строить мост, для чего навезены были штабеля бревен, а среди них белели солдатские фуражки и рубахи – возились дружно над чем-то люди. Дальше стояли возы с новыми длинными досками, и много других таких возов виднелось на берегу.
Великое и бодрое это многолюдство Северной стороны очень взвинчивало Терентия. Ему хотелось говорить со всеми кругом, у всех и все повыспросить, потому что столпилась тут чуть не вся Россия.
– Погоди-ка, ще й ополченцiв пригонють, – обратился пластун Чумаченко к кучке солдат. – А може, их вже и пригнали?
– Ополченцев? Слыхать было, что идут до нас, а только где идут, кто ж их знает, – отвечали солдаты, с почтением глядя на его кресты. – Дорога до нас дальняя, не ближний свет.
– Чего такой белый? – спросил один из солдат, старший унтер-офицер, пластуна Чумаченко, охватив свои кирпичные щеки пальцами и кивая на его лицо.
– А то я бiлый, шо раненый був, хай ему грець! – весело ответил пластун.
– Зажило?
– Загоилось, як на собацi! – И пластун сдвинул свою папаху на затылок.
– Смотря, конечно, какая рана была…
– А то уж, як кажуть, – полыхнули штыком на совiсть… Ну, так и я ж его полыхнул от чiм!
Чумаченко хлопнул рукой по черкесскому кинжалу, спросил потом на всякий случай, не знают ли, как и где найти артиллерии штабс-капитана Хлапонина (солдаты не знали), – и пошел дальше.
И чем дальше он шел, тем выше рос его подъем, несмотря даже на усталость. Правда, он сразу после долгой болезни задал слишком большую работу своим ногам, но ведь и стоило же потребовать от них этой большой работы.
Месяца два не был здесь Терентий, а за это время подошли сюда большие силы: три дивизии – седьмая, восьмая, пятнадцатая – и резервные бригады; часть из них пошла уже на усиление гарнизона Городской и Корабельной сторон, но большая часть все-таки оставалась здесь, в резерве, вместе с отведенными сюда на отдых старыми полками.
