Лицо Горчакова при последних словах стало до того самоуверенным, даже, пожалуй, надменным, что Коцебу счел за лучшее отложить возражения до другой минуты.
Ослабевшая 9 (21) августа канонада не прекращалась ни на один день.
Если огонь со стороны противника и не доходил до ураганной силы, как в пятую бомбардировку, то все же был весьма силен, особенно против русских верков, которые главным командованием союзных армий решено было занять в первую голову в день штурма.
Таким обреченным укреплением оборонительной линии был, кроме бастиона Корнилова, 2‐й бастион, и именно туда-то, как в наиболее уязвимое место, направился Горчаков поднять дух защитников, так как большой подъем духа чувствовал он сам; однако случилось несколько иначе, чем он думал.
Началось с того, что генерал Сабашинский, встретивший его рапортом, едва не упал на него, зацепившись своим костылем за предательски торчавший из земли осколок большого снаряда.
– Вы устали, вам надобно отдохнуть, – недовольно сказал Горчаков, приняв рапорт.
– Никак нет, ваше сиятельство, в отдыхе не нуждаюсь! – отозвался, покраснев, Сабашинский.
– Однако как нога ваша?
– Ноге гораздо лучше, ваше сиятельство… А гарнизон бастиона несет очень большие потери…
– Сколько имеется людей в наличности? – спросил Горчаков.
– В трех полках восьмой дивизии, а именно: Полтавском, Кременчугском и Забалканском, – едва ли найдется в данный момент в наличности две с половиною тысячи человек.
Держался Сабашинский по привычке браво, и вспомнив о золотом оружии, которое было дано им этому бравому генерал-майору для его раненого сына, Горчаков спросил:
– А как здоровье вашего сына?
– Отправлен в Бахчисарай, в госпиталь, после ампутации, ваше сиятельство.
Горчаков помолчал, пожевал губами и пошел вперед.
Несколько человек солдат-забалканцев делали неотложное – уносили на двух носилках раненых товарищей, продвигаясь как раз мимо главнокомандующего со свитой.
– Много ли осталось вас здесь, на бастионе? – спросил Горчаков.
Не опуская носилок, передний из солдат, несколько подумав, чтобы ответ был как можно более точен, сказал отчетливо:
– На три дня должно хватить, ваше сиятельство!
Горчаков кивнул ему, чтобы шел дальше со своею грустной ношей, слабо стонавшей под шинелью, с рукава которой сбегала кровь, а сам повернулся к Сабашинскому:
– Далеко ли неприятель?
– Он приближается к нам тихой сапою, ваше сиятельство, и она теперь уж не дальше, как в тридцати саженях, – ответил Сабашинский.
– В тридцати саженях! Это потому, что им не мешают, вот почему!..
Горчаков сказал это как бы про себя; он не то чтобы был раздосадован, не то чтобы удивлен: он только самому себе, хотя и вслух, попытался объяснить успехи французов здесь, перед вторым бастионом, которые затмевали вот теперь его собственные успехи там, на рейде, по устройству моста.
– Мы стараемся мешать им, ваше сиятельство, всеми средствами, – живо отозвался на замечание главнокомандующего Сабашинский. – Мы обстреливаем сапу их как только можем, но ведь превосходство огня на стороне противника.
– А вылазки? – сказал Коцебу.
– Вылазки делались, но за близостью расстояния не имели успеха: плацдармы по ночам позади сапы бывали заняты большими их силами…
– И все-таки, несмотря ни на что, бастион надобно удержать! – решительно сказал Горчаков. – Удержать во что бы то ни стало!
Сабашинский пытливо поглядел на него, потом на Коцебу, как человек, уже нашедший способ удержать за собой этот участок линии обороны.
– Нужно устроить ретраншементы, ваше сиятельство, и защищать тогда будем уж их, а бастион придется взорвать, – почтительно, но твердо проговорил он.
– Устроить абшнит позади бастиона? – переспросил, употребив другое слово, Горчаков. – Да, с этой ночи начните строить абшнит… Непременно! – с большим апломбом, точно это была его личная мысль, приказал он Сабашинскому. – А верки бастиона взорвать во время штурма!
Разговаривать с командиром прикрытия второго бастиона о чем-нибудь еще было трудно, шла перестрелка; разгуливать по бастиону и благодарить за службу именем царя теперь уже Горчаков счел излишним: ходить тут теперь могли только очень привыкшие к этому укреплению люди, которые умели где обходить воронки, где перепрыгивать через них, как и через другие препятствия, внезапно возникавшие на совершенно изувеченной площадке; кроме того, над головой то и дело пролетали певучие пули.
Покидая бастион, ставший самым опасным местом на всей оборонительной линии, Горчаков, уже позади горжи, вступил в деловой разговор с Сакеном, которому и на этот раз не удалось благополучно достоять до конца обедню в церкви Николаевской батареи.
Правда, церемония освящения моста проходила, конечно, при нем, как при начальнике гарнизона, и поэтому вполне в состоянии был он, сопровождая на 2‐й бастион главнокомандующего, поддерживать в нем необходимую бодрость духа.
