Эти две роты погибли, окруженные со всех сторон, но несколько минут бились штыками: один против пяти-шести, – за это короткое время успел построиться батальон забалканцев и кинулся на противника.
Французы заклепывали орудия вдоль стенки и они действовали быстро и точно. Их саперы перекидывали лестницы через рвы, засыпали воронки и волчьи ямы, готовя проходы сплошным колоннам, которые шли стремительно.
Однако не менее стремительно действовал и Сабашинский.
Он забыл о своей больной ноге, – или нога его забыла о своей боли, – он размахивал костылем, как саблей, подойдя к другому батальону забалканцев и крича:
– Барабанщики! Бей атаку!
Он, сочинитель веселых солдатских песен, любимец солдат и офицеров своей части, бравый вояка, держа все тот же костыль в правой руке и показывая им на французов, командовал, точно запевал песню:
– Вперед, молодцы, за мно-ой!
Это «за мной!» не только для забалканцев скомандовал он: видел, что спешит следом весь Кременчугский полк, а вправо от него Белозерский, где впереди шел майор Ярошевич и барабанщик рядом с ним работал своими белыми палками так лихо, что его было слышно и сквозь встречные выстрелы французов.
Дружный натиск нескольких батальонов сразу спас бастион: французы не выдержали и бежали после короткой схватки, оставив в руках забалканцев и кременчугцев пленными одних только офицеров до тридцати человек, и среди них командира линейного полка Дюпюи и начальника штаба дивизии Дюлака полковника Маньяна. Отомщено было и за гибель двух рот Олонецкого полка: человек полтораста французов легли на месте.
Орудуя костылем и покрикивая, Сабашинский с возможной быстротой расставил свой гарнизон в шесть шеренг по банкетам, полагая, что это далеко еще не конец штурма.
Задние шеренги заряжали ружья и передавали передним, те стреляли безостановочно. Стреляли также и две небольшие медные мортирки, которых случайно не заклепали французы, может быть, не придав им никакой цены.
Однако мортирки эти – «собачки», как их называли солдаты, – лаяли исправно, и картечь их летела в густые колонны главных сил, шедших снова на приступ шагов с двухсот.
Лестницы, положенные и поставленные французскими саперами, остались на своих местах, все подступы к бастиону были изведаны, и вот ринулись французы на вал теперь уже обеими бригадами сразу.
Храбро вел первую бригаду генерал Сен-Поль, но был убит пулей; едва не взобрался на вал командир 2‐й бригады, генерал Биссон, но ударом штыка был опрокинут в ров, раненный в левый бок.
Курские ополченцы, 48-я Белгородская дружина тоже работала на валу топорами, осаживая слишком рьяных французов, а часть ее с прапорщиком Черноглазовым, под сильнейшим ружейным огнем, восемь раз металась к пороховому погребу и обратно, поднося патроны шеренгам стрелков.
Сабашинский не зря не хотел менять состав своего гарнизона, несмотря на усталость солдат и офицеров: у него всякий заранее знал, что ему делать во время штурма, и это сказалось в той быстроте, с какой люди стали в ружье по первой тревоге, по тому порядку, в каком они шли под барабанный бой отражать штурм.
А штурм этот, нужно сказать, был самый трезвый из всех штурмов союзников: пьяных не замечалось даже среди зуавов. На этот штурм всем приказано было одеться как на парад. И офицеры и солдаты были в новых мундирах, с орденами и с медалями. Это придавало особую торжественность последнему штурму Севастополя.
Но все торжественно шествовавшие на штурм колонны дивизии Дюлака поспешно отступали теперь, после второго приступа, а на смену им шла резервная бригада генерала Маролля.
Эта бригада шла шестью колоннами: три из них ударили в лоб второго бастиона, но другие три обошли его слева, со стороны занятого уже прочно Малахова. Они прошли по стенке куртины, где в начале штурма смяты были дивизией де Ламотт-Ружа части Олонецкого и Муромского полков, и атаковали защитников второго бастиона с фланга, в то время как прочие колонны, теряя много людей от ружейного огня, храбро лезли на вал спереди.
Была минута, когда смертельная опасность предстала перед самим Сабашинским в лице молодого офицера-зуава с четырьмя рядовыми. В одной руке этого офицера был камень, в другой пистолет. Он выстрелил, целясь в голову, – пуля просвистела мимо уха Сабашинского; тут же левой рукой он пустил в него камнем, но тоже промах– нулся.
На это потребовалось всего два мгновения, а в третье раздались выстрелы сзади Сабашинского. Пули русских солдат оказались вернее: офицер-зуав и один из рядовых зуавов упали к ногам Сабашинского, остальные трое скатились с вала в ров.
Жестокий бой кипел и на валу и около него, так как и сам Маролль и другой генерал, бывший в его бригаде, Понтеве, считались во французской армии храбрейшими из храбрых, а где храбрые генералы, там нигде и никогда не пожелают уступить им в этом солдаты.
Но постояли за себя кременчугцы, забалканцы, белозерцы!
Генерала Маролля французы нашли только на другой день во рву: его тело было сплошь исколото штыками, и груда тел придавила его к самому дну.
Понтеве тоже был ранен смертельно и скоро умер.
