Прочитал я, и как–то радостно, тепло стало на душе, нахлынули воспоминания о доме, о далеком детстве…
Детство… Оно было нелегким. Родился я в грозном 1918 году, когда по всей стране пылала гражданская война.
На Лискинский мост через наше село Петренково наступали из–за Дона красновские банды. Шли сильные бои.
Отец после тяжелого ранения и болезни находился дома, но в эту ночь ушел в лес. Он хорошо знал, что деревенские кулаки не простят ему, красному командиру, активной деятельности по установлению Советской власти на Дону.
Красновцы взяли село. Вместе с кулаками они сразу же начали зверские расправы над деревенскими активистами. Не пропустили и наш дом. Все перерыли, искали отца. Избили мать, бабушку. На ночь сделали засаду в доме.
В семье знали, что отец вот–вот должен прийти, чтобы забрать нас и увезти к родственникам на хутор Довжик. Все были в растерянности, кроме бабки Мавры. Она споила самогоном двух солдат, оставшихся в засаде, и те спокойно уснули. А ночью пришел отец, забрал семью и повел через огороды к мосту.
Не переставая лил дождь. Все промокли до нитки. Меня отец спрятал у себя за пазухой — ведь мне еще и недели не было.
На мосту — столпотворение, тысячи беженцев стремились быстрее переправиться на ту сторону Дона, чтобы не попасть в руки красновских карателей.
Белогвардейцы открыли огонь. Под напором толпы рухнули перила, многие упали в реку. Свалился в воду и отец со мной и моим старшим братом Мишей. Мать с двумя детьми вернулась домой. Не успела обогреться, как нагрянули контрразведчики. Ей тут же учинили допрос. Били, истязали, выспрашивали об отце. Потом бросили в подвал, а сами разграбили, растащили все, что было дома.
Отец, несмотря на ранение, все–таки сумел удержаться на воде, а затем выбраться со мной на берег. Старший брат утонул.
Вскоре отец присоединился к красным частям. Надо мной взяли шефство медицинские сестры и отвоевали у смерти.
Через день, получив подкрепление, наши войска пошли в наступление. Отец провел отряд плавнями. Беляки не предвидели, что с этой стороны окажутся красные, и безмятежно спали. Село было освобождено.
Эту историю знал каждый мальчишка нашего села. Сверстники называли меня Колькой–буденновцем, потому что я долго носил старый буденовский шлем. Позднее отец часто говорил: «Вырастешь, Колька, — будешь военным: не зря побывал в ледяной донской купели и под красновской шрапнелью…»
Его слова сбылись. Правда, я не стал конником, как отец, но старался — воевать так, чтобы ему — кавалеру трех Георгиевских крестов и владельцу сабли, подаренной Буденным, — не было стыдно за своего сына…
Пока я предавался воспоминаниям, вокруг меня собрались краснофлотцы. Подошел и Ваня Шапошников. В руках письмо.
— Вот, комсорг, читай…
Хорошее, проникновенное письмо получил Ваня. Читаю вслух: «Я знаю, вы храбрый боец…»
Читаю, а сам краем глаза слежу за Шапошниковым. Он даже побледнел от волнения.
— Читай, старшина, читай, — торопит он.
«Я горжусь вашим мужеством, военной отвагой. Я верю: вы добьетесь победы, очистите нашу землю от фашистских захватчиков…»
Моряки внимательно слушают, о чем говорится в письме. Оно адресовано каждому из них и всем тем, кто с оружием в руках защищает нашу великую Советскую Родину.
Первым прерывает молчание Иван Шапошников.
— Секретарь, разреши сказать несколько слов! Он взбирается на площадку и срывает с головы бескозырку.
— Слышали, что в письме написано: «Я знаю, вы храбрый боец»… Это не про меня. Но клянусь: сколько хватит сил, до последнего дыхания буду бить фашистов. И мне не стыдно будет получать такие письма.
Вслед за Шапошниковым на бронеплощадку поднялся старшина Дмитриенко.
— После таких писем хочется сейчас же ринуться в бой, — подняв над головой несколько конвертов, говорил он. — Это не простые письма — это народ пишет, и мы выполним его волю. За сожженные города и села, за поруганную землю, за слезы и кровь советских людей мы отомстим гитлеровцам лютой карой.
Брали слово и другие моряки. Говорили страстно, клялись еще беспощаднее громить врага.
Командующий и член Военного совета вышли из вагона и с интересом следили за нашим стихийным митингом. Потом бригадный комиссар обратился к морякам.
— Вы очень хорошо говорили. Будем надеяться, что в ближайшие дни сумеете подтвердить свои слова делом…
Уехали гости, разошлись по своим местам матросы. А я снова достал фотографию Клавы, перечитал письмо.
Клава, Клава, какая же ты, должно быть, милая и славная девушка… Неужели ты так и промелькнешь в моей судьбе, не оставив следа? И уже тогда я понял, что образ этой девушки навсегда останется в моем сердце.
Так оно и случилось. И я бесконечно благодарен судьбе, что именно мне досталась тогда посылка чудесной девушки, той самой, которая после войны стала спутницей моей жизни, моей женой.
Восьмого декабря бронепоезд вышел на позицию к Камышловскому мосту. Предстояло поддержать огнем бригаду полковника Вильшанского. В тот день она производила разведку боем в районе высоты 74,4.
Началась артподготовка.
