Поезд сбавил ход. Головенко с пятью бойцами сошел на насыпь. К ним бежали морские пехотинцы. Оказывается, час назад они случайно заметили, что вражеским снарядом повредило путь. Понимая, чем это грозит бронепоезду, пехотинцы решили дежурить у разрушенного пути, чтобы вовремя предупредить железняковцев об опасности. Командир бронепоезда и весь экипаж от души поблагодарили боевых друзей за выручку.
Только потом, гораздо позднее, мы узнали, что пехотинцы неспроста каждый раз «случайно» оказывались у железнодорожного полотна. Беспокоясь о нас, полковник Потапов специально выделял людей следить за исправностью линии, контролировать участки пути.
В дальнейшем мы ставили на пути своих обходчиков.
Петля блокады все туже затягивалась вокруг города. Особенно остро ощущался недостаток продовольствия. Пайки были урезаны до предела.
Моряки потуже подтянули свои широкие флотские ремни и стойко переносили лишения. Но вместе с нами в тоннелях, где мы сосредоточили все свои тыловые службы, укрылись от непрерывных бомбежек сотни женщин, стариков и детей. У них не было никаких запасов, и они голодали.
Собираю комсомольцев — членов бюро, актив.
— Что будем делать, товарищи? Матросы не могут равнодушно смотреть, как голодают дети…
— Помните, как отчисляли хлеб голодающим кронштадтские матросы? — обращаясь к товарищам, спросил командир отделения пулеметчиков Сергей Асеев. — Мы тоже должны поделиться…
Это предложение было принято без возражений. Члены бюро решили побеседовать со всеми моряками экипажа. Как сейчас помню разговор с комендорами на первой бронеплощадке.
— Комсомольцы решили часть пайка отдавать гражданскому населению, — сообщил я. — Видите, сколько детей в тоннеле…
— Ты нас не агитируй, старшина, — оборвал меня командир орудия Василий Терещенко.
Я растерялся и уже хотел ответить ему как следует, по–флотски, но меня вовремя одернул один из братьев Лутченко:
— Мы, товарищ старшина, уже сагитированные. Василий первый стал отдавать ребятишкам свою пайку хлеба. Он потому и злой такой, что с самого утра одним чаем живет…
Я почувствовал, как горячая волна крови прилила к моему лицу, и шагнул к Василию:
— Прости, друг, что плохо о тебе подумал… Василий улыбнулся:
— Я на твоем месте еще бы не так разъярился, — ответил он мне. — Разве полезет кусок в горло, когда кругом столько голодных ребятишек. Им расти нужно. А Лутченко ты не верь: кроме чая, мне удалось еще кое–чего перекусить, так что до победы дотяну как–нибудь…
С этого дня гражданское население перешло на флотское довольствие.
Страдания женщин, стариков и детей еще больше ожесточали наши сердца ненавистью к гитлеровским захватчикам.
Более всего потрясла нас судьба одной семьи, которую мы нашли в дюкере близ Цыганского тоннеля. В этой цементной трубе было оборудовано примитивное жилище. Когда матросы вошли туда, сначала ничего не могли разглядеть, только услышали чей–то робкий разговор. Осветили трубу фонарем и остановились пораженные. На узенькой койке, застеленной изодранными в клочья одеялами, лежали больная, исхудавшая женщина и изможденный плачущий мальчик лет пяти. Другой, постарше, стоял возле постели.
Он крепился и только хмурился не по–детски. Мальчик успокаивал младшего братишку и мать:
— Вот прогонят наши фашистов, вернется папа, и снова все будет хорошо…
Мать, растроганная его словами, улыбалась вымученной улыбкой:
— Да, Олежек, все будет хорошо.
Во время болезни Ольги Николаевны (так звали эту женщину) Олег, как мог, помогал ей и младшему братишке. Когда бронепоезд находился в тоннеле, он приходил к нам, и краснофлотцы давали ему какую–нибудь еду. От него мы и узнали его «домашний» адрес.
Об отце ни ребятишки, ни мать ничего не знали. Он служил на корабле, потом ушел защищать Одессу. С тех пор от него не было никаких известий.
Мы забрали Ольгу Николаевну с детьми в наш тоннель, а потом комиссар выделил им место в вагоне. Наш врач быстро поставил Ольгу Николаевну на ноги, и она вошла в семью железняковцев. Работала на кухне, ухаживала за бойцами, как за родными.
Повеселели и ребятишки. Краснофлотцы заботились о них, как о своих детях. Нашли для них теплую одежду, обувь, в свободное время возились с ними, развлекали, как умели. Словом, приняли мальчишек в свою большую боевую семью. Но война неумолима, и ребятишкам пришлось до конца узнать ее жестокие законы.
