Много лет я кое-как обходился без ферганской воды, наконец не выдержал и вот однажды вновь увидел из окон поезда знаменитые сады Канибадама. Небо не потускнело здесь за семь лет и солнце ничуть не остыло; мои земляки-ферганцы носили все те же черные тюбетейки с большими белыми запятыми, такой же быстрой и слитной была их гортанная речь. Фергана цвела — мирная, богатая и счастливая. О цене, которую пришлось уплатить за этот расцвет и счастье, напоминал скромный памятник над могилой друга моего Мумина Адилова, погибшего весной 1930 года от вражеской пули в далеком горном кишлаке Нанай. Это тот самый Мумин, памяти которого я посвятил книгу о Ходже Насреддине. Разные бывают жизни, разные бывают и смерти; иную даже нельзя назвать, смертью: она воистину как зерно, брошенное в землю, вновь оборачивается жизнью и приносит миру богатый, чудесный плод.
Многие умерли, погибли в боях. А разве умерли, разве погибли? Посмотрите вокруг — и вы поймете меня.
…Итак, вернувшись через много лет, я увидел Фергану в цвету — мирную, богатую, счастливую. Новая жизнь! Понадобилась бы целая книга, чтобы хоть бегло описать ее. Заметил я и другое: в памяти освобожденного народа, гордого своими победами, воскресло много старинных славных имен, ранее совсем забытых. «Достойный не умирает» — вот слова, порожденные самой мудростью! Великий Навои! — кто помнил о нем в царской темной России? Великий Улугбек — царь, ученый, математик, астроном, философ!
Среди многих славных воскресло имя и Нур-Эддина, Солнечного мастера.
…Еще в поезде я услышал рассказы о необыкновенной красоте новой чайханы, построенной в колхозе «Интернационал», что близ Канибадама. Я посетил эту чайхану и убедился, что слава ее не преувеличена. Больше того, я думаю, что в будущих книгах по истории среднеазиатской живописи эта чайхана займет почетное место: она прославилась не мертвым узором, не беспредметной игрой изысканных красок — художник-самоучка, опрокинув и уничтожив запрет ислама, расписал ее стены живыми картинами.
Услышав о том, что московский гость рассматривает картины, художник немедленно явился в чайхану. Ему очень хотелось, чтобы его хвалили; я был рад, что могу, не кривя душой, порадовать его. Он горячо благодарил меня, назвал сердечным другом и потребовал чаю: без этого в Фергане дружба не может считаться оформленной. В чайхане, несмотря на открытые двери и окна, было душно, и мы сели пить чай на помост, настеленный над самой рекой, — она бурлила и плескалась под нами, сердито взъерошенная на камнях.
— Меня зовут Нур-Эддин, — неожиданно сказал он, заставив меня встрепенуться: так четко встало передо мной воспоминание — маляр, замазывающий краской узоры великого мастера, и комсомольское собрание под председательством Мумина Адилова.
Собеседник мой продолжал:
— Мое настоящее имя Юсуп, я агротехник в здешнем колхозе. Мы заняли по урожайности хлопка второе место в районе, я премирован за свою работу шесть раз. Картины я рисую в свободное время, больше зимой, и подписываюсь на картинах «Нур-Эддин». Друзья посоветовали мне добавлять к избранному мною имени — «второй», и я послушал друзей. Полностью меня теперь зовут: «Нур-Эддин второй» — «Нур-Эддин иккинчи». Я думаю, что это правильное имя; оно имеет оттенок почтения к Нур-Эддину — Солнечному мастеру, которого я считаю первым, и в то же время указывает, что я — второй — его ученик и последователь.
Он сидел передо мной, поджав ноги калачиком, уже не молодой — виски его тронула седина. Он сам, не дожидаясь моей просьбы, начал рассказ о детских годах великого мастера:
— …отец умер осенью, когда собирали хлопок, через месяц умерла мать. Зиму Нур-Эддин жил у соседей; в апреле из Ура-Тюбе приехал дальний родственник, знаменитый на всю Фергану художник Усто Сулейман и взял сироту к себе в ученики.
— Тебе посчастливилось, Нур-Эддин, — говорили соседи. — Будь внимательным и послушным. Когда ты окончишь учение, все будут уважать тебя так же, как уважают сейчас мастера Сулеймана, ты будешь носить такой же красивый халат и такую же тонкую чалму.
Усто Сулейман оказался добрым и приветливым стариком. Семьи у него не было. Нур-Эддина он считал сыном. Вдвоем ездили они из кишлака в кишлак, из города в город — всюду, куда приглашали мастера подновить роспись в мечети.
Однажды весной они работали в Шейх-Мазаре. Близилось двухсотлетие со дня смерти великого шейха Раббани; мастеру Сулейману поручили заново расписать мечеть, в которой был похоронен святой. Нур-Эддин растирал краски и мыл кисти, а Сулейман, стоя на подмостках, мудро поучал его.
— Вот эту краску, — говорил он, — привозят из Индии. Если добавить к ней немного уксуса, она становится яркой и прозрачной, как рубин, и не тускнеет даже через пятьсот лет…
В мечети было тихо; надтреснутый голос мастера гулко отдавался в каменных сводах. Через серую мглу текли узкие полосы света, совершенно чистые, без единой пылинки, тревожно гудел жук, напуганный мертвенным запахом древности.