- Мне кажется, я остался один живой из поколения, - произнес Игнатий Сидорович Смирнов-Кузьмов, когда они уединились вдвоем в корреспондентском пункте Котова, чтобы по-землячески почаевничать. – Четыре войны прошло. Только одна гражданская скольких унесла! Да и в мирные времена карали смертью чуть ли не за все на свете, например, если не согласишься сказать неправду. Нещадно карали за контрреволюцию, а ею обявили родную историю, даже крестильный крестик...
Старик выше среднего роста, величав и спокоен, как тайга при безветренной погоде. У него прямой стан, черное от загара лицо с окладистой сивой бородой, жесткие брови, складка на переносице, глядит задумчиво. Усевшись поудобнее, прищурив глаза и поправив волосы, продолжает:
- Режимы после семнадцатого года для борьбы с нами использовали все имеющиеся у власти возможности. Я являюсь живым примером того. Юридическое преследование в течение трех десятилетий невиновного меня, за мелкодворянское происхождение, нельзя рассматривать как частный случай. Экие страсти повстречал! Все национально мыслящие люди, достойные уважения, так или иначе после семнадцатого года – «обстрелянные». Я это знаю по опыту. Происходили необъяснимые, неслыханные вещи. В обществе разжигали зависть, жадность и страх. Это начала делать в первую очередь мировая финансовая элита, в достатке снабжавшая денежными средствами «пламенных революционеров». Враждебное племя узурпировало власть хозяина нашей родовой земли. Теперь их внуки всячески стараются сохранить приниженное положение русской нации, попавшей в плен нелепых иллюзий, пагубных заблуждений. Цель номенклатурного класса эксплуататорв от идеологии – использование наших ресурсов.
Предок Игнатия Сидоровича – свободолюбивый и твердый духом патриарх Гермоген, православный святой. В начале семнадцатого века, когда пресекся род Рюриковичей и началась смута на Руси, он оказался едва ли не главной фигурой по ее преодолению. Обличал Лжедмитриев первого и второго, мятежников И. Болотникова, деятельно поддерживал царя Василия Ивановича Шуйского. В 1610 году отказался от крестного целования польскому королю и повелел москвичам «королю крест не целовать». Тогда же стал рассылать грамоты против поляков, призывая соотечественников на борьбу с ними, одновременно клеймя позором предателей Родины. Вот каким определенным слогом они были написаны: «Посмотрите, как отечество наше расхищается и разоряется чужими, какому поруганию предаются святые иконы и церкви, как проливается кровь неповинных!
Вспомните, на кого вы поднимаете оружие? Не на своих ли братьев? Не свое ли отечество разоряете?»
Поляки заточили Гермогена в Чудов монастырь, ставший его последним земным пристанищем.
Игнатий Сидорович через три века после смерти великого пращура оказался в условиях новой русской смуты и, как тот, стал для своих современников символом достойного человека поведения, стойкого и мужественного, не утратил веры наших отцов в божественные предначертания миропорядка. Ровесник века, он, отказавшийся стать стукачом, почти на три десятилетия был «погребен» ГУЛАГом под предлогом принадлежности к эксплуататорскому классу помещиков, «оказывающему справедливой рабоче-крестьянской власти жесточайшее сопротивление». Однако от родового имения Дебри вконец обедневших Смирновых-Кузьмовых к началу двадцатого века оставалось «только что одно звание», как там выражается население. Земля им не принадлежала, потому что после отмены крепостного права они освободили крестьян с наделами. В своей собственности оставалась только та, на которой стоял дом с небольшим парком, садом, огродом и прудом. Родители Игнатия Сидоровича жили и трудились в северной столице. Иногда приезжали на брянскую родину летом, как горожане на дачи в сельские края. Там каждое лето проводили их дети, любившие деревню с живописными пейзажами, доброжелательными трудолюбивыми жителями, а среди сверстников имевшие немало закадычных друзей-приятелей.
Директор местного краеведческого музея, кстати, его создавший, рассказывал Павлу, когда был у него в гостях в Москве, что областное начальство сделало ему замечание за то, что не отразил в экспонатах классовой борьбы. «А я им ответил, - поведал он, - что в нашей местности ее не было. Крестьяне к преследуемым после революции помещикам относились с сочувствием, некоторых даже от своей доброты как могли подкармливали».