Поскольку Скорняков-Писарев ничего не подготовил, Шпанбергу сначала пришлось заняться строительством складов для привезенного провианта и снаряжения, а затем – более-менее подходящего жилья для своих людей, чтобы они не замерзли зимой насмерть. Лишь по выполнении этих прозаических задач, необходимых для выживания, он смог заняться главным – работой над доками и верфью. Без верфи он не мог построить два корабля, необходимых для запланированного путешествия в Японию. Но даже в этом отношении Ваксель рассматривал Охотск весьма критически. «Весной совсем не исключена опасность повреждения судов льдом; одним словом, эта гавань годится как временное убежище, а не как порт, на который можно безопасно положиться»[55]. Тем не менее Беринг постепенно поставлял припасы и снаряжение по коварным дорогам, чтобы плотники и корабелы Шпанберга имели все необходимое.
Охотск не был готов, а может быть, и вовсе не подходил для уготованной ему роли океанского порта, но это не единственная трудность, с которой столкнулся Беринг. Несмотря на годы планирования и невероятные объемы выделенных ресурсов, так и не удалось решить еще одну проблему, от которой страдала первая экспедиция, – неуважение жителей Восточной Сибири к властям в Санкт-Петербурге. Имперские чиновники были привычны к тому, что их указы и приказы немедленно исполняются. Если что-то написано на бумаге, можно считать, что оно будет выполнено. Но верховная власть не сразу осознала то, о чем предупреждал Беринг: формально Сибирь была частью Российской империи и подчинялась власти императора или императрицы, но разношерстные, неграмотные, влачившие жалкое существование обитатели этих далеких мест не вставали по стойке смирно и не бежали исполнять приказ, едва услышав его. Это был совершенно другой мир. Если Беринг хотел чего-то добиться, ему приходилось применять силу.
Впрочем, самой большой проблемой в Охотске стал Скорняков-Писарев. Он вел себя грубо и непочтительно и построил собственный конкурирующий порт неподалеку от города, куда переманил часть работников. Он злоупотреблял полученной от императрицы властью и в целом лишь мешал работе экспедиции. Высокомерный, властный, он сразу же поссорился с прямолинейным Шпанбергом и конфликтовал с Берингом, считая их ниже себя по положению, не настоящими русскими, а «чужестранцами». Скорнякову-Писареву было уже семьдесят лет, но, «ожесточенный долгой и несправедливой ссылкой… [он] стал злым гением Беринга… Он был грубым, беспокойным и вспыльчивым, как юноша, и в речи, и в делах, распутным, продажным клеветником, лживым, зловредным сплетником»[56]. Беринг писал, что только для того, чтобы разобраться со всей критикой, адресованной ему Скорняковым-Писаревым, понадобилось бы три секретаря.
Великолепные наблюдения и теории загадочного натуралиста Георга Вильгельма Стеллера стали важнейшей частью наследия Великой Северной экспедиции. Но он был трудным в общении, нелюдимым человеком, и из-за сложного, противоречивого характера его не любил и не уважал практически никто из тех, с кем он провел свои последние годы. Во время экспедиции он делал высокомерные заявления, которые, впрочем, часто оказывались верными, таким менторским тоном, что на него вскоре перестали обращать внимание. Русские товарищи по плаванию считали его заносчивым, неприятным чужестранцем и старались держаться от него подальше. Стеллер не отличался ни тактичностью и скромностью, ни внимательностью к чувствам других, но при этом крайне обижался на любое явное или кажущееся неуважение и терпеть не мог возражений. Несмотря на полное отсутствие мореходной подготовки, он смело высказывал свои соображения в морских вопросах, первым указывал на чужие ошибки и постоянно намекал, что все бы прошло как надо, если бы только главным был он.
То, что Стеллер оказывался прав в своей оценке ситуации по крайней мере не реже, чем бывал не прав, нисколько не утешало его ни в Сибири, ни в американском походе. Своей непреклонностью он в конечном итоге вынудил офицеров делать все наперекор ему, лишь бы не признавать, что они послушались его совета. В присутствии Стеллера решения принимались не в трезвой, рассудительной манере, а под влиянием раздражительности и импульсивности. Стеллер в конце концов возненавидел своих русских сопровождающих, и те отвечали ему тем же.
