Северная корона полностью

Собственно, это был не страх перед врагом, перед гибелью. Пугало иное: подкрадутся, схватят и утащат прочь от его ячейки, от землянки, от товарищей. А что он один в состоянии сделать?

Выпадали мгновения, когда на передовой водворялась избыточная, осязаемая тишина. И тогда Сергей слышал не только, как шуршат кусты, но и как за спиной поскрипывает подзасохшая сосна, как подальше, в тыльном лесочке, сыч зовет: «Пой-дем! Пой-дем!», как где-то по-русски разговор приправляют матом: роют окопы, — и Сергею становится не столь страшно и одиноко.

Скаредничает рассвет. Из редеющего сумрака проступает бруствер, затем ряды колючей проволоки, иссеченный осколками боярышник, бугорки мин, спираль Бруно у зигзагообразной траншеи, надолбы на проселке; на левом фланге земляной вал, прозванный нашими солдатами Атлантическим: болото, траншея невозможна — зальет, немцы и возвели земляную стену. На пяток минут наползает туман, и опять воздух легок, прозрачен; светлеет все больше, пригревает.

Немцы просыпаются, гортанно командует фельдфебель. Мелькает распластанная тень самолета. Гул мотора меркнет, и у бруствера слышно чириканье. Воробей. Никакая война ему не помеха! И Сергей улыбается.

У Пощалыгина словно было шестое чувство: по каким-то лишь ему ведомым приметам он безошибочно определял, что полевая кухня уже подвезла завтрак в овражек за ходом сообщения; он подхватывал котелок и неизменно первым получал еду; некоторые пытались отнять у него первенство: тоже выбегали из землянки, но зря — кухня еще не подъезжала. Если же Пощалыгин хватался за котелок, все знали: кухня в овражке.

В то утро Пощалыгин, как обычно, выскочил с котелком. Возвратился он скоро, растерянный и подавленный.

— Что с тобой? — спросил Сабиров.

Пощалыгин не тотчас совладал с собою. Скорбно выдохнул:

— Беда.

— Что стряслось? Говори толком!

— Афанасия Кузьмича уже нету…

— Как нету? — не понял Курицын. — Убило? Пощалыгин не удостоил его взглядом, сказал, обращаясь к Сергею:

— Новый повар на кухне. Афанасию Кузьмичу сыграли отбой, во как! А новый не курит…

А назавтра в отделение прибыл собственной персоной Афанасий Кузьмич, отставной повар. Волею судьбы и штаба его направили в строй.

Поистине драматична была встреча Пощалыгина и Афанасия Кузьмича. Завидев в дверях землянки пригнувшуюся — чтобы пролезть — нескладную фигуру бывшего повара с вещевым мешком за спиной и с винтовкой, которую тот держал, как палку, Пощалыгин привстал:

— Афанасий Кузьмич?

— Я, Жора, я…

Они покачивали головой, вздыхая, убито восклицали: «Вот, значит, как!» — «Да уж, брат, так!» Придя в себя, Пощалыгин сказал:

— Приземляйтесь. Взводному доложили? Афанасий Кузьмич, не снимая мешка, обреченно опустился на нары, поставил винтовку между колен:

— В отделение сержанта Сабирова направил.

— Значит, к нам! Бесподобно! — отчего-то обрадовался Пощалыгин. — Отделенный вскорости придет.

Умевший не только феноменально быстро полнеть, но и худеть, Пощалыгин в трое суток спустил все свои накопления и, пожалуй, стал тощее, чем был до близкого знакомства с Афанасием Кузьмичом. Характер его определенно подпортился: Пощалыгин уже не отличался благодушием, самодовольством, реже говорил о женщинах, мог придраться по пустяку или внезапно обозлиться, Впрочем, к Афанасию Кузьмичу относился с прежним почтением, разве что перестал величать на «вы».

Болезненно переживая свою отставку, Афанасий Кузьмич изливался перед Пощалыгиным. Рыхлый, с розоватой плешиной, с пористой кожей, он держал собеседника за пуговицу и шевелил то одной, то другой бровью:

— Ты, Жора, рассуди. По закону, по справедливости. Разве не обидно? Разве я поваришка военного времени: курсы, дунул-плюнул — и готово? Не-ет, я профессиональный повар. До войны шеф-поваром был в столовой. В Москве! На Сретенке! Два зала, на триста пятьдесят посадочных мест, швейцар — что твой ресторан.

— Во как!

— Да что, Жора, ресторан!.. Ну «Метрополь», «Арагви»… А то захудаленькие есть, одно название — ресторан. На поверку — тьфу, хуже забегаловки! И Недосекин-то поварил в ресторане «Золотой рог», во Владивостоке. Ха, ресторан!

Любопытный Курицын не преминул спросить:

— А кто он, Недосекин?

— Ха, повар, с вашего позволения! Заместо меня который… А скажи, скажи, Жора, — горячился Афанасий Кузьмич, — что он, качественней меня готовит блюда?

— Ни в коем разе!

Но Курицын простодушно и жестоко вмешался:

— Вкусней у него. Плов какой сообразил! А щи? Вы зарядили: суп да суп. А Недосекин — щи. Щавель надоумился собирать.

Пощалыгин отмахнулся:

— Что ты, курицын сын, в этом кумекаешь? Плов — вкусно. Но ежели вкусно, еще пущей жрать охота!

— Ха, щавель! Травка! А ты, юноша, дай мне продукт, и я тебе разве плов изготовлю? Шницель по-венски, судак по-польски, ростбиф, шашлык, табака! Я с китайской кухней знаком, с чешской! С вашего позволения, меня переманивали в ресторан на Казанском вокзале. Кабы не война…

Рубинчик недоверчиво кашлянул. Сергей, тоже прислушивавшийся к разговору, спросил:

— За что вас отстранили, Афанасий Кузьмич?

Тот поочередно шевельнул бровями и с незагасимым пылом сказал: