Северная корона полностью

Объявился Папашенко, сунул чурку в печь. Наймушин, запустив пятерню в волосы, глухо сказал:

— Еще надо выпить. Есть?

Папашенко замялся:

— У меня лично нет. Но у замполита коньячок… Вещички-то его у нас…

Наймушин собрался обругать ординарца и не обругал, а только процедил:

— Отставить. Сооруди чай.

Неотрывно смотрел на тень ординарца, изгибавшуюся на стене, и вяло думал: «Это еще повезло, что Орлова на сборы в политотдел вызвали. Был бы здесь — мне б не поздоровилось. Да и так пронюхает. С таким замполитом влипнешь… Что-то придется предпринять. И девчонке можно судьбу покалечить. Спирт попутал…»

Не дождавшись чая, он ткнулся носом в подушку и уснул. Папашенко стянул с него сапоги, накрыл одеялом и тоже начал готовиться ко сну.

В печурке постреливало полено, ветер стегал ветвями по брезентовому верху — палатка мягко покачивалась, в горле у комбата булькало, словно он набрал воды и по-мальчишечьи забавлялся.

— Подъем! — заорали над самым ухом.

Пощалыгин закряхтел да поплотнее укутался шинелью. Сергей приподнялся на локте, отвернул края пилотки, которую перед сном натянул на уши, чтобы теплей было. Командир отделения Сабиров в нательной рубахе сновал между лежащими телами и, наклоняясь, кричал: «Подъем!»

Бойцы, позевывая, потягиваясь, вставали, вытряхивали шинели, перематывали портянки. Отрывисто, лающе, как при коклюше, кашлял взводный Соколов, затягиваясь самокруткой. Рубинчик кулаком протирал глаза:

— Я вас спрашиваю, зачем так рано будить? Сон для нервной системы — прежде всего.

Занимался серенький, тусклый рассвет. На востоке небо порозовело, на западе было угрюмое, мглистое. Похоже, обложили тучи. Между деревьями повис клочковатый туман; ветви и стебли отяжелели от обильной росы. Каждый след на траве отпечатывался, как на снегу.

— Костерчик бы, — подал голос Пощалыгин.

— Никаких костерчиков, — сказал лейтенант Соколов. — Стягивайте гимнастерки, как Сабиров. И — марш умываться.

Мрачный Захарьев стянул гимнастерку, а Пощалыгин, теребя пуговицы, поежился:

— Прохладно.

— Прохладно? — Соколов засмеялся, он тоже был в одной нательной рубахе. — А Сабиров как? Он же южанин — и то…

— Сержант Сабиров молодец! — сказал молоденький, почти мальчик, Курицын.

— Правильно, — подтвердил Чибисов. — Фронтовик должен закаляться. Иначе как воевать будем?

Построились и во главе с Соколовым цепочкой пошли по еле намеченной тропке в густолесье, к ручью. Он тек по низине, в торфяных берегах, ледяной и прозрачный: сквозь водоросли просматривалось дно в пестрых камешках.

Кто умывался наспех, кое-как, кто с толком, с наслаждением. Сабиров растирал полотенцем обнаженное смуглое тело.

Сергей намылил лицо, шею, наклонился над ручейком. Воду уже замутили. Пожалел, что зубной порошок кончился. Хоть прополоскать рот. Он пошел вверх по течению.

Вернувшись в расположение, приступили к постройке шалашей. Но работали медленно.

Весь день Сергей был безрадостен и смутен. И не сразу обнаружил, что правая часть живота у него болит и почесывается. Привел его в себя Пощалыгин, хлопнув по плечу:

— Чего, паря, чухаешься? Как порося об забор.

— Понимаешь, — сказал Сергей, морщась, что вынужден говорить о подобных пустяках, — что-то чешется.

Сабиров приказал:

— А ну, подыми рубаху.

— Ерунда, товарищ сержант.

— Подыми!

Сергей, сердито крякнув, оголил живот. Отделенный воскликнул:

— Клещ!

Верно: клещ вгрызся, лишь ножки торчали. Кожа на животе вспухла и покраснела. Сергей попробовал ногтями вытащить клеща — впился намертво. Рубинчик, колыхая дряблыми щеками, посоветовал:

— Нужно, Пахомцев, в санчасть.

— Ерунда, — сказал Сергей, заправляясь. Подошел лейтенант Соколов и скомандовал:

— Шагом марш к фельдшеру. Он в тылах, вместе с хозвзводом.

Но там батальонного фельдшера не оказалось — вызван к начальнику санитарной службы дивизии, и Сергея направили в санроту.

Тучи, с полудня рыхлившиеся над лесом, забрызгали дождичком. Нудный, промозглый, он сеял и сеял. Гимнастерка на плечах промокла, между лопатками проскользнула знобящая струйка. Фу, неприятно, надо было шинель надеть.

Под ботинками хлюпало: просека сплошь в лужах. Указатели в потеках — фанерные стрелы с надписью: «Хозяйство Шарлаповой» и с красным крестиком у хвоста стрелы. Реже попадался другой указатель — толстая, из доски, стрела: «Хозяйство Шарлапова». Шарлапов — это командир полка, а Шарлапова — полковой врач, его жена. Супружники, как их кличут в полку.

У поворота, где красовалась уже не стрела, а прямоугольная дощечка «Хозяйство Шарлаповой» и где за стволами виднелись палатки с нашитыми поверху крестами, Сергей столкнулся с командиром батальона. Он приложил руку к пилотке, комбат, нахохлившийся, недовольный, дернув подбородком, тоже отдал честь, прошел мимо.

Возле палатки Сергей соскоблил щепкой грязь с ботинок, в тамбуре отряхнулся, утерся носовым платком.

Переступив порог, он очутился в просторной палатке. Вполоборота к нему за столиком сидела женщина-капитан и писала, перед ней в стакане торчал градусник. Сергей кашлянул:

— Разрешите?

Женщина оторвалась от бумаги, пошевелила затекшими пальцами:

— Пожалуйста.