Северная корона полностью

Мина хлопает неподалеку, и Сергей пережидает, не высовывается: а ну как еще кинет? В окопе уже можно присесть на корточки, и головы не видно. А самое главное все-таки — беречь голову.

Немцы кидают не только мины, но и снаряды; переполнив лощину, танковый гул катится к пригорку. Значит, танки двинулись, за ними полезет пехота. Третья контратака. Сергей выглядывает, успевает заметить: из лощины по откосу карабкается танк, поодаль — второй, между машинами и позади жмется пехота, постреливает из автоматов. Ахнувший разрыв заставляет спрятаться в окопчике.

Когда Сергей вновь выглядывает, танки сквозь клубы дыма уже катят по косогору полным ходом, лупят из пушек, автоматчики — бегом: френчи распахнуты, рукава засучены по локоть, лица распаренные, мокрые, измазанные копотью. Немцы пьяны, от пленных, которых взяли в тех контратаках, несло шнапсом. Дернули для храбрости. Вот и прут: пьяному море по колено. Да нет, некоторые и под градусом соображают: прячутся за спины других, отстают. Офицер, размахивая парабеллумом, гонит их, раздирает рот в крике. Наверное, кричит: «Форвертс! Форвертс!» Ну, вперед так вперед, подходите поближе — угостим.

По автоматчикам открыли огонь из винтовок и пулеметов, их накрыли минометными залпами, и автоматчики рассеялись. Танки же продолжали катить к окопам. И вероятно, потому, что западным ветром дым из горевшей деревни приволокло на поле боя, им удалось прорваться через заградительный огонь противотанковой артиллерии, и они принялись утюжить окопы. Сергей увидел: танк, что левее, проелозил днищем над окопом, съехал с него и развернулся, чтобы двинуть на соседний окоп, но из этого, соседнего, по пояс высунулся солдат и швырнул под гусеницы противотанковую гранату. Танк приподнялся, как конь на дыбках, и сразу осел, будто рухнул грудью.

И Сергей вспомнил: противотанковая граната есть и у него. Где она? Вот. Большая, тяжеленная, рванет — танку конец. Только не промахнись.

Все было, как и прежде: танк лязгал гусеницами, рычал мотором, неотвратимо приближался бронированной громадой, и сделалось страшно, и руки дрожали. Дрожали, но отодвинули с бруствера ненужную сейчас винтовку, ощупали гранату. Она у него есть. Попросил у Гукасяна, когда тот вчера раздавал боеприпасы. Все брали — и он взял. Говорят: отличная штука. Лишь бы не промазать.

Правый, уцелевший танк шел между окопом Сергея и окопом Пощалыгина. Пощалыгин суетился, что-то кричал Сергею, показывал на пальцах. Советы дает? Спасибо за советы. Иди ты со своими советами…

Стиснув зубы, Сергей ухватил гранату. Тяжеленная, А голова стала легкой, звонкой и пустой. Одна мысль звенит в голове: не промазать. Уже назавтра и спустя несколько дней Сергей все разбирался в своих душевных движениях, и подтверждалось: не было мыслей о смерти и бессмертии.

Взрывом оглушило, воздушной волной придавило к противоположной стенке окопа. Танк стоял, гусеница сорвана. Сергей ощупал голову, шею, грудь, удивился: «Жив?» И еще удивился, глядя на машину: «Подбил?» Неужто он сам, собственными руками, не струсив, подорвал фашистский танк, эту бронированную громаду? И никак не мог этому поверить.

И третья контратака захлебнулась. Немцы еще постреляли из минометов, две самоходные установки выползли из подлеска, но дальше опушки не пошли, а когда один «фердинанд» был подбит, второй и вовсе смотался — и все попритихло. Четвертая будет? Или на сегодня хватит?

Сергей утерся рукавом, отвинтил пробку трофейной фляжки, хлебнул нагретой, мутной воды. Фу, упарился! Устал. Как там товарищи? Пощалыгин снова машет, что-то кричит. Что?

— Лови, Сергуня! Лови!

Пощалыгин бросает стреляную гильзу, в которой белеет бумажка. Сергей берет с бруствера гильзу, вынимает листок, распрямляет: «Товарищи! Берите пример с Шубникова и Пахомцева. Они не дрогнули, вступили в единоборство с вражескими танками и подорвали их. Слава героям боев тт. Шубникову и Пахомцеву! Прочти и передай по цепи. Парторг Быков».

Выходит, первый танк подорвал Шубников, а я и не разобрался. Аи да старикан, молодец! А второй я подорвал. Герой? Герой не герой, по не струсил, это тоже что-нибудь значит. Значит: становлюсь солдатом. Однако приятно, когда хвалят. Даже если накарябано наспех, карандашом, на блокнотном клочке. Товарищи прочтут. Ты тщеславен, Сергей Пахомцев, бесспорно. К многочисленным твоим недостаткам приплюсовался еще один — тщеславие. Ну и пусть. А танк я подбил, я! Вон и листовка об этом. «Прочти и передай по цепи»? Охотно!

— Эй, Курицын! Лови!

Разрыв, разрыв. Немцы опять кидают мины, опять накапливаются в лощине и подлеске.

Наймушин предполагал: деревню возьмет с ходу, но метров за триста до огородов, на взгорке, батальон залег. Наймушин разогнал связных по ротам, требуя поднять людей. Ротные отвечали: сильный огонь, немцы контратакуют, танки. Наймушин видел: с ходу не получится, надо закрепляться, отбивать контратаки.