«Всем римским гражданам не рекомендуется отправляться в эти дни в империю Си-Ся».
«На военную базу Кизик и в Визатий посланы большие военные грузы. Рим ведёт переговоры с Вифинией о защите её от вторжения варваров».
Невероятно, но сердце Всеслава удалось заштопать. Израненное сердце вновь начало биться и гнать кровь по артериям и венам. Элий сидел у кровати и смотрел на опрокинутое лицо Всеслава с запавшими глазами, с заострившимся носом. Лицо мертвеца. Но только этот мертвец был настоящим Всеславом, а тот, прежний, которого он знал, – чудовищем, сотворённым Шидурху-хаганом. Война пожрала его душу.
Настоящий князь Всеслав, доброволец, отправившийся воевать с монголами на Калку, погиб во время взрыва на мосту. И Шидурху-хаган вселил дух Сульде в тело юноши и пленил. Тело мгновенно ожило. Но случилось так, что душа человека не успела покинуть тело – слишком быстро произошло воскрешение. И они очутились там оба – Всеслав и бог войны Сульде. Вернее, беспомощная человечья душа в когтях бога войны. Элий видел, что юноша испытывал непрерывную ужасную боль. Но что Элий мог поделать? Ведь освободить Всеслава – это означало освободить Сульде. Впрочем, Сульде в конце концов вырвался на свободу. Вырвался и вырвал душу Всеслава следом. Как он смог, как узнал способ освобождения? Неведомо. Да и неважно теперь.
Элий отдал бы сейчас своё проклятое бессмертие, чтобы душа этого парня вернулась в тело и Всеслав бы стал вновь настоящим Всеславом. Элий сказал бы ему: «Ты попал в плен Сульде. Тебя провели под ярмом, на шею надели ошейник. И тебе никто не сумел помочь. Но сейчас я отпускаю тебя. Ударяю символически медью по весам ростовщика. Иди куда хочешь. Ты свободен! И я свободен вместе с тобой».
На мгновение почудилось Элию, что больничная палата исчезла и они вновь сидят в таверне – Всеслав, Элий и Квинт в памятный вечер вступления в центурию гладиаторов. И Всеслав, живой и весёлый, клянётся в любви к Риму. И называет себя Филоромеем.
– Филоромей! – позвал негромко Элий и прислушался, будто надеялся, что душа Всеслава откликнется на лестное прозвище. Но никто не отозвался. Было лишь слышно негромкое попискивание приборов да вздыхала установка «сердце-лёгкие», заставлявшая биться сердце Всеслава.
Юный гладиатор хотел быть Элию другом. А Элий убивал его раз за разом. Элий даже не мог задать риторический вопрос: зачем? Потому что знал – зачем. А Всеслав – нет.
Квинт прав: вся беда тех, кто окружает Элия, в том, что они слабее него. Они смотрят на бывшего Цезаря и воображают, что так же сильны. Что смогут так же, как он, биться день за днём с тем, кто сильнее, кто беспощаден и жесток. Но они не выдерживают и гибнут. Он со своей силой виноват, что они погибают, а он остаётся жить. Теперь уже не на что надеяться. Совершенно не на что. Мозг Всеслава умер прежде чем его довезли до больницы. Душа Всеслава бродит где-то рядом. Но сам Всеслав не видит, не слышит, не страшится. А может, пойти и позвать, рвануться следом – Элий ведь знает дорогу. Крикнуть: вернись, Филоромей! Вернись, глупый мальчишка! Ведь мы друзья! Но некуда возвращаться. Мозг умер. И душе негде жить. Разве что стать лемуром и мучить своими бешеными упрёками Элия и его домочадцев. Мгновениями Элию казалось, что он согласен и на это.
– Филоромей!
В этой жизни есть только один бог – Танат, Смерть. И этот бог всегда против человека. А человек зовёт на помощь других богов – десятки, сотни. Но все они слабее Таната. Ни один не может его одолеть, все отступают и в конце концов оставляют человека одного слышать шум чёрных крыльев бога Смерти. Римляне верят, что честь-Гонор и слава-Глория могут отнять у смерти часть добычи. Но разве золото их венцов может заменить доброе слово и протянутую другом руку? Есть Элизий, есть новый круг воплощений. Но на этот новый круг ты ступишь в абсолютном одиночестве, помня лишь тоску предыдущей жизни.
Филоромей, друг мой, почему ты меня не слышишь?!
Жаль, что рядом нет Кассия Лентула. Элию вдруг стало казаться, что если бы рядом был Кассий, он бы мог спасти Всеслава. Но Кассий Лентул вернулся в Рим. Как ему теперь живётся в Риме под властью Бенита? Впрочем, Кассий может жить тихо и порядочно всюду.
Если судить по сообщениям вестников, в Риме уже очень жарко. А здесь, в Северной Пальмире, цветут яблони. И в больничном саду они тоже цветут. Весь сад будто обрызган молоком. Странно смотреть – белые деревья, синее небо, радостное, будто только умытое. День тёплый, даже жаркий по-летнему, если держать в уме не щедрое на жару северное лето. Элий вышел в сад. Старуха-уборщица вешала на верёвку цветные вязаные половики.
– Я все тут прибрала, – сказала старуха, – помирать надо в чистоте.
