– Итак, из 400 тысяч населения Петербурга около 200 тысяч – крепостные: большинство – помещичьи, но 50 тысяч – казенные, а 16 тысяч – удельные. Они работают на стройках домов, улиц, набережных, в мастерских, среди дворни и прислуги.
Доклад был длинный, и когда наконец окончился, к Пушкину подошел профессор Куницын. Ласково улыбаясь бывшему своему ученику, он сказал:
– Хочу поблагодарить за оду «Вольность». Нужные, важные мысли… стихи – прекрасные!..
Может быть, Пущин был прав – здесь собрались участники журнала. Но значит, общество собиралось в другом месте!.. Ничего не менялось.
И он почувствовал одиночество. Не поступить ли на военную службу? Пусть лейб-гвардия не для него: может быть, в армейский полк? У него друзья командуют в южных губерниях, они за него похлопочут, он увидит новые земли, увидит Малороссию и как раз будет рядом с Annete, которую никак не мог забыть…
– Что это значит, милостивый государь! – Управляющий Иностранной коллегией Петр Яковлевич Убри, обычно мягкий и любезный, был настолько рассержен, что холеное его лицо исказилось и мясистые щеки тряслись. – Жалоба за жалобой на скандальное происшествие!.. Садитесь.
Пушкин сел, но смотрел мимо начальника на бюст императрицы Екатерины Великой в углу, возле конторки.
– Пишет петербургский обер-полицеймейстер…
И Убри протянул большой плотный лист, на котором корявым почерком было написано:
«…служащий в Иностранной коллегии переводчиком Пушкин был в каменном театре в Большом Бенуаре во время Антракту пришел из оного в креслы и проходя между рядов кресел остановился против сидевшего Коллежского советника Перевозчикова с женой, почему господин Перевозчиков просил его проходить далее, но Пушкин принял сия за обиду, наделал ему грубости и выбранил его неприличными словами.
О поступке его уведомляю Ваше превосходительство, – с истинным почтением и преданностью имею честь быть
Вашего Превосходительства
покорный слуга
– Да, – сейчас же снова раздражаясь, воскликнул Пушкин. – Господин Перевозчиков вел себя неприлично.
– Но…
– Я не ссору затеял, а этот господин позволил школить меня!..
– Но…
– И я надавал бы этому господину еще пощечин, но остерегся, чтобы актеры не приняли за аплодисменты!..
Неожиданный этот выпад и выражение ярости на лице молодого человека заставили Убри заговорить другим тоном. Как-никак перед ним был не лишенный способностей сын Сергея Львовича и Надежды Осиповны… Он принялся увещевать:
– Вокруг вас вообще слишком много толков. – Убри вздохнул и пошевелил в воздухе короткими пальцами. – Слишком много ненужного шума… Почему бы вам не служить тихо-мирно?..
– Я иду в военную службу! – объявил молодой служащий коллегии.
Да, все было решено! Он уже просил друзей хлопотать о нем, уже объявил маленькой Таланье, что уезжает, – и она была безутешна…
– Вот как? – осторожно сказал Убри. – Но что значит: зарю пробили раньше времени? И что значат ваши слова в театре: по Неве пошел лед – сейчас самое время? Зачем каждому встречному и поперечному вы напоминаете, что сто лет назад господин Вольтер по распоряжению регента, герцога Орлеанского, был посажен в Бастилию?.. Вы ищете славы господина Вольтера?..
На лице молодого человека сохранялось возбужденное, раздраженное, неукротимое выражение.
– Послушайте, – вздохнув, продолжал увещевать Убри. – Приходите в дни посещений статс-секретаря – вас по возможности займут делом…
В утренние часы он продолжал упорно работать… Но поэма была отложена.
