Головы жертв, несомненно, были обращены на север. Тела были разложены по порядку; убийца снял веревки, прихватив их с собой, как делал и раньше, совершая свои преступления. Но в этот раз он был несравнимо более небрежен. Может, кто-то из членов семьи сопротивлялся, пока они были связаны… так или иначе, на запястьях и ногах по крайней мере двоих убитых имелись глубокие рубцы. Револьвер лежал на полу рядом с правой рукой отца, открывавшего собой это погребальное шествие. За ним следовали бабушка, жена, старшие дети и младший сын. Примерно в районе головы матери стояла прислоненная к стене скрипка. Амайя достала мобильный телефон, который подзарядила в лагере, хотя связи по-прежнему не было. Затем сделала несколько фотографий, указывая Шарбу, как лучше осветить сцену.
На площади Джексона бурлила толпа. Проходя мимо собора, они увидели, что его двери открыты. Свечи на алтаре были единственным источником света, достаточным для того, чтобы позолота сияла и были хорошо различимы стоявшие возле входа флаги Кастилии, Испании, Англии и Франции, и лишь за ними — звездно-полосатый флаг: так воздавали должное первопроходцам этой земли. Сотни людей толпились в храме.
— Хочешь войти? — спросил Шарбу, увидев, что она заглянула внутрь.
Ей стало неловко.
— С чего бы мне этого хотеть?
— Не знаю, — смутился он. — Я видел, как ты молилась возле той семьи.
— Трэвис.
— Что?
— Это их фамилия… Не знаю, зачем я это сделала, но думаю, это способ попросить у них прощения и попрощаться с ними. И только после этого воспринимать их всего лишь как трупы. Улики, следы, куколки и личинки.
— Я не собирался смеяться над тобой; мне кажется, очень здорово, что ты за них помолилась. Я не шучу; может, мне тоже стоит сходить в церковь… Пуля, которая сегодня попала в Джонсона, предназначалась мне.
Амайя остановилась и удивленно посмотрела на него.
— Ты имеешь в виду, что он в этот момент повернулся, и…
— Я имею в виду — мало того, я уверен, — что стрелявшие были полицейскими.
Амайя в изумлении открыла рот. Она взяла его за руку, повела к лестнице, и они сели.
— Те ребята, когда мы проходили мимо, помнишь? Они сказали, что патрули добровольных борцов за справедливость стреляют в черных.
— Думаешь, тебя хотели подстрелить из-за того, что ты черный?
— Ребята говорили правду. Я слышал это и по коротковолновым каналам. На других мостах и эстакадах было больше выстрелов. Каждый раз стреляли в безоружных черных.
— Я не говорю, что это не так. В городе царит анархия, но ты шел между мной и Джонсоном, они могли ранить кого угодно.
— Было что-то странное, когда делал вызов по рации. До того, как ответил центр, раздался чей-то голос; это был кто-то, кто знаком с нами достаточно хорошо, чтобы знать, кто подстрелен.
— Ты хочешь сказать, что за вами охотятся?
— Не знаю, Булл сказал, что Доминик говорил о копах, работающих на Самеди, и имел в виду не патрульных, а начальство.
Амайя подняла взгляд к небу. Было чуть больше семи вечера, и свет постепенно гас.
— Мы уже рядом с отелем, Французский квартал почти не пострадал. Как ты думаешь, старейший бордель в городе открыт?
Небо было густо-синим, когда в семь двадцать они достигли улицы Дофин. Зеленые окна одноименной гостиницы были заколочены, а флаги, украшавшие фасады, исчезли.
Амайя подошла к входной двери и попыталась что-то разглядеть сквозь щели между досками. Неожиданно дверь распахнулась и перед ней появилась хозяйка, одна из сестер. Не говоря ни слова, она бросилась к Амайе и с силой прижала ее к груди.
— О, слава богу! Я так рада, что вы живы и здоровы! Но где остальные? Я очень волновалась, что вы так долго не возвращаетесь.
— Все в порядке, учитывая обстоятельства, — отозвалась Амайя.
Хозяйка отпустила ее и кинулась к Шарбу.
— Входите же! — воскликнула она, отпустив наконец обоих. — Приходится запирать дверь: кругом полно негодяев, способных убить только ради того, чтобы сюда пробраться, — добавила она, затащила их внутрь и снова закрыла дверь.
— В отеле еще есть люди?
— Да. Большинству некуда возвращаться, в домах полно воды. Другие боятся выходить на улицу; ходят ужасные слухи о том, что происходит в городе. Друзей и знакомых, которым некуда деваться, тоже пришлось как-то расселить. Они заняли комнаты ваших товарищей, но вашу я сохранила; я была уверена, что вы вернетесь, — сказала она, улыбаясь.
— Мы можем сегодня остаться здесь?
— Конечно, вы все еще наши гости.
— Только на одну ночь.
— Можете жить, сколько хотите. Еды почти не осталось, но мы с сестрами продержимся до конца. Сегодня по радио сказали, что власти обеспокоены уровнем воды в озере Понтчартрейн. Они опасаются, что оно разольется и затопит центр города. Говорят, понадобятся месяцы, чтобы откачать воду и отремонтировать дамбы. Ходят слухи, что правительство приказало выселить весь город; солдаты будут ходить из дома в дом и выгонять людей на улицу.
— Да. Мы тоже об этом слышали.
