— Надо отвезти ее к врачу, — всхлипнул он.
— Я уже это сделала. Доктор Мунгия — один из лучших неврологов в стране, он проводит консультации в Памплоне, в университетской клинике. Мы с ним вместе учились, и он хороший человек.
Амайя сразу узнала это имя. Ей нравился этот доктор.
— Никаких неврологических нарушений не выявлено; более того, он сказал, что интеллект Амайи намного выше среднего; впрочем, для этого мне не нужно было обращаться к специалистам.
— Но это хорошая новость, — осторожно сказал отец. — Разве нет?
— Хуан, иногда люди, которые пережили сильную травму, вырабатывают защиту, которая оберегает их от страданий. Мне кажется, именно это происходит с Амайей. Она страдает.
Слова отца донеслись приглушенно, словно он закрыл руками лицо.
— Мы все страдали.
— Да пошел ты! — с яростью воскликнула Энграси.
Сидя на лестнице, Амайя вздрогнула. Она впервые слышала, как тетушка разговаривает таким тоном.
— Амайя страдает, и ты несешь за это ответственность, вот почему я попросила тебя прийти. Ты обязан покончить с этим.
— Что ты имеешь в виду?
— Амайя всегда была спокойной девочкой, она любит читать и проводить со мной время. Она много учится и делает уроки, даже если ей ничего не задали. Но она уже несколько месяцев не играет и не встречается с друзьями. Ходит из дома в школу и из школы домой, и, как бы я ее ни умоляла, отказывается лишний раз выходить на улицу. На прошлой неделе я отправила ее в аптеку забрать заказ. Вечером, когда я укладывала ее спать, она спросила, не злюсь ли я на нее. Можешь представить себе мое изумление? «Конечно нет, дорогая, с чего ты это взяла?» И она рассказала, что какие-то женщины узнали ее и спросили, лучше ли она себя ведет. Бедняжка ответила, что она ведет себя хорошо. И тогда одна из женщин объяснила другой, что Амайя живет у тети, потому что она маленькая хулиганка: ворует, грубит старшим, бьет сестер и даже поднимает руку на собственную мать. Что ее обязательно нужно наказывать. Сначала ее собирались отправить в интернат, но Росарии стало ее жаль, и ее отдали тете.
Хуан не знал, что ответить.
Энграси продолжала:
— Мои приятельницы по мусу[3] не хотели ничего мне говорить, чтобы не расстраивать, но все они слышали эти сплетни. Подозреваю, потому Амайя и прячется. Возможно, ее оскорбляют не в первый раз. Только попробуй сказать, что ты ничего не знал.
Амайя плохо расслышала первые слова отца, но конец донесся до нее четко:
— …Я вышел из пекарни и услышал, как Росария рассказывает что-то похожее клиентам.
— Когда это было?
— Давно. Может, несколько месяцев назад…
Голос Энграси дрожал от ярости и возмущения:
— И ты смеешь говорить, что страдаешь?! Неужели ты позволяешь своей жене говорить про девочку плохо? Знаешь, что она спросила меня вчера? «Тетя, если я буду вести себя хорошо, мне разрешат вернуться домой?»
Отец плакал.
— Бедная девочка построила вокруг своего горя такую прочную и высокую стену, что больше не может вспомнить, что вы с ней сделали. Она всего лишь хочет быть любимой, быть обычным ребенком. — В голосе тети звучало презрение. — И этой необыкновенной девочке приходится сгорать со стыда, потому что на улице ей вслед показывают пальцем. Для тебя ее амнезия — облегчение. Но это могила, которая рано или поздно проглотит ее.
— Не говори так, Энграси. Ты же знаешь, что такое деревня: никто ничего никому не говорит, зато все обо всем знают. Клянусь, я отругал Росарию, когда услышал от нее подобные вещи. Но что я еще могу сделать? Она очень больна, Энграси. Она хорошая мать для Флоры и Розауры; врач говорит, что она и не догадывается о том, какую рану наносит Амайе.
— Но ты-то знаешь. Ты должен ее остановить.
— Как? — в отчаянии вскричал он.
— Убедить ее, что это неправда. Запретить ей так говорить. Как ты можешь допускать такое?
Хуан встал, взял сестру за плечи и прижал к себе.
— И что ты хочешь, чтобы я им сказал? Что мне пришлось выставить свою дочь из родного дома, потому что иначе она была бы уже мертва?
Стоя внутри телефонной кабинки в Квантико, Амайя заметила, что машинально касается затертого сотнями локтей рисунка на панели, который оставил какой-то курсант. Кончик ее указательного пальца остановился на верхушке изящного сердечка, столь похожего на то, которое она в одиннадцать лет различила среди древесных узоров. Голос любимой тети донесся до нее словно издалека:
— Амайя…
— Я не приеду, тетя.
Новый Орлеан, штат Луизиана
Раннее утро субботы, 27 августа 2005 года
