Спать не хотелось. И даже не то чтобы не хотелось, а в последнее время она боялась ночей.
— А вдруг роды начнутся, а я и не замечу? Как ты думаешь, нянюшка, может такое случиться? — наивно спрашивала она у приставленной к ней на это время старой няньки Волконского.
— Полно, княгинюшка, — с улыбкой успокаивала старуха. — В девичестве, известно, всякие небылицы в голову втемяшиться могут. А уж ныне должно тебе знать, что как придет твой час, так не токмо сама глаз не сомкнешь, а иной раз и всему дому вздремнуть не допустишь.
Мария Николаевна сжала кулак и надела на него чепчик, чтобы тогда наметить средину, где собиралась пришить голубой бантик.
«Неужели у него будет такая крохотная головка?» — подумала она об ожидаемом ребенке.
И вдруг ее собственный бледный кулачок порозовел, и на нем ясно стали обозначаться круглые глазки, беззубый младенческий улыбающийся рот… Сердце застучало в радостном испуге, а голова ближе и ближе клонилась, к столу, пока не коснулась лежащей на нем стопки нарядного детского приданого.
За окном яростно залаял цепной пес, и отрывисто звякнули бубенцы.
Марья Николаевна выпрямилась и затуманившимися глазами оглядывала ставшую вдруг как будто незнакомой комнату.
По всему дому слышались суетливые шаги, громкие голоса, мелькали зажженные свечи.
Марья Николаевна накинула длинную шаль, прикрывающую ее обезображенную беременностью фигуру, и поправила развившиеся локоны.
Вбежала Клаша.
— Их сиятельство пожаловали! — и сейчас же опрометью кинулась назад.
— Маша, здравствуй, — быстро входя, заговорил Волконский. — Здорова ли? — И, не ожидая ответа, торопливо прибавил: — Вели затопить камин. Озяб я в пути.
Марья Николаевна с беспокойством глядела на него.
— Озяб? Но ведь у тебя весь лоб влажен. — Она взяла свой кружевной, надушенный вербеной платок и провела им по лбу мужа. — Что с тобой, Сергей? Ты сам не свой.
— Никаких вопросов при людях, — быстро ответил Волконский по-французски. — Прошу тебя.
Пока разжигали камин, он нетерпеливыми шагами ходил по спальне и рассеянно слушал, что говорила жена:
— Я получила нынче записочку от брата Александра. Он пишет, что маскарад у тетушки Браницкой прошел неудачно. Многие из ряженых были сразу узнаны, и забавных интриг совсем не наблюдалось. И закончился костюмированный бал как-то неожиданно…
— Да, да неожиданно, — задумчиво повторил Волконский, — совсем неожиданно…
Когда они остались наедине, он на полуслове перебил жену:
— Да, Маша, маскарад окончен, и надо… Помоги-ка мне. — Он подошел к столу, открыл один ящик, другой и стал быстро просматривать лежащие в них бумаги. Одни оставлял, другие мял и, протягивая жене, коротко приказывал: — В огонь, в огонь…
С трудом наклоняясь, Марья Николаевна бросала их ка пылающие дрова и снова оборачивалась к мужу.
На одном из нераспечатанных конвертов, которые тоже надо было сжечь, она прочла: «Полковнику Пестелю от Михаила Бестужева-Рюмина», — и робко спросила:
— Может быть, этот все же надо передать по назначению?
Не оборачиваясь, Волконский велел:
— Сжечь! Немедленно сжечь!
Пакет задымился, и струйка растопленного сургуча, как кровь, потекла по белым листкам.
Приняв из рук мужа новую пачку бумаг, Марья Николаевна вдруг попросила:
— Сергей, позволь мне оставить это письмо Пушкина.
— Нет…
— Оно мне дорого, как знак нежной дружбы поэта ко всему нашему семейству…
Волконский пожал плечами.
— Ты дитя, Маша, и не понимаешь серьезности положения. Пестель арестовав.
— За что?
— После, после, Маша… А сейчас делай, что я прошу.
И вновь склонился над бумагами.
Марья Николаевна ближе пригнулась к накаленной: решетке камина. Бросила всю пачку, кроме одного письма. Его тихонько просунула за низкий на груди вырез платья. Это было письмо от Пушкина.
Утром Волконский отвез жену в имение Раевских — Болтушку.
Дорогой в туманных, непонятных выражениях старался объяснить ей свой внезапный приезд, уничтожение бумаг и необходимость скорее возвратиться в Тульчин.
В семье Раевских тоже было неспокойно.
Генерал получил известия из Петербурга и из штаба Второй армии. Запершись у себя в кабинете, он никого не впускал. Потом велел позвать Волконского и долго беседовал с ним наедине.
Прощаясь с женой, Волконский с большим усилием сохранял спокойный вид. Ему казалось, что в ее глазах, ставших еще больше от густой синевы под ними, он видит горький упрек.
— Ты мне не все сказал, Сергей, — тихо произнесла Марья Николаевна, когда он, уже в шубе, последний раз целовал ее руку.
Эта ее фраза тем же упреком и жалобой звучала в его ушах всю обратную дорогу в Умань.
Через неделю старик Раевский коротко известил зятя, что «Машенька разрешилась от бремени сыном, коего решено наречь Николаем».
Волконский бросился в штаб за разрешением на поездку в Болтушку.
— Разрешить не могу, — сказал дежурный генерал, — но на вашу отлучку, если она будет наикратчайшей, буду смотреть вот так, — генерал растопырил пальцы и прикрыл ими глаза.
На другой день утром Волконский, загнав лошадей, был уже в Болтушке.