Николай, прищурившись, оглядел его с головы до ног. И вдруг нахмурился.
— Я недоволен, Василий Андреевич. Решительно недоволен.
Жуковский чуть наклонил голову набок:
— Осмелюсь узнать, чем, ваше величество?..
Николай оттопырил нижнюю губу, отчего лицо его стало отталкивающе-надменным.
— Вчера мой наследник на просьбу прочесть что-либо наизусть сказал ваши нелепые стихи. Те самые, к которым я с давних пор весьма прохладно относился. Что за слова?
Царь вздернул плечи и с издевкой продекламировал:
— Нечего сказать, хороши воспитательные внушения для будущего государя.
— У наследника блистательная память, — робко проговорил Жуковский, — и стихи мои были им выучены еще при жизни незабвенной памяти государя Александра Павловича. Не знаю, почему они пришли его высочеству на ум…
Николай положил руку на край стола и, отбивая ею такт, размеренно проговорил:
— Воспитателю наследника надлежит ведать, какими мыслями заполнены ум и сердце вверенного ему дитяти.
Жуковский молчал, а Николай продолжал все более и более озлобленно:
— Нынче все либеральные бредни должны быть выброшены из голов, а у кого они слишком крепко засели, тем придется расстаться с ними вместе с головой.
Он как будто забыл, что перед ним стоит «его» поэт Жуковский, преображенный сначала, по воле матери царя, Марьи Федоровны, в ее чтеца, а позже, по воле самого Николая — в воспитателя его сына.
Под конец своей гневной тирады царь почти наступал на Жуковского и вдруг заметил в обычно кротком взгляде поэта выражение горькой укоризны. Оно было так неожиданно, что Николай оборвал себя на полуслове и опустился на упругий кожаный диван.
— Постой, постой, Василий Андреевич, — заговорил он через некоторое время, тяжело переводя дыхание. — На днях мне императрица сообщила со слов своей фрейлины Россет, будто Пушкин пишет сюда к своим друзьям касательно своего желания возвратиться в столицу. И к тебе тоже писал?
— Так точно, государь.
— Что же ты не сказал мне об этом?
— Не счел подходящим ходатайствовать перед вашим величеством в такое время, когда расправа над участниками четырнадцатого декабря так зани…
— Зря, — прервал Николай, пряча последние остатки раздражения, — моим поэтам путь к моему сердцу всегда открыт.
Жуковский только вздохнул.
— Что же пишет тебе Пушкин? — помолчав, спросил царь.
Жуковский опустил руку в карман сюртука и молча протянул недавно полученное пушкинское письмо.
— Много что-то, — поморщился Николай, взглянув на несколько исписанных страниц. — Прочти вслух самое существенное.
Жуковский близко поднес письмо к глазам и медленно стал читать:
— «Вероятно, правительство удостоверилось, что я к заговору не принадлежу…»
— Ага! — с торжеством вырвалось у Николая.
— «…Каков бы ни был мой образ мыслей, — читал Жуковский, — я храню его про себя».
— Однако, — зло засмеялся царь, — если его образ мыслей таков, что он хранит его про себя, — при этих словах Николай ткнул пальцем в пушкинское письмо, — то явно, что с правительственным образом мыслей он не согласуется.
И снова в горле у него будто забила деревянная колотушка. Жуковский с письмом в опущенных руках молча ждал, пока эта колотушка перестанет стучать.
Николай вытер платком покатый лоб и встал с дивана.
— Оставь мне письмо, я подумаю о нем, — сказал он и сделал тот короткий жест, каким давал знать, что аудиенция кончена.
Едва Жуковский перешагнул порог, как, блистая золотым шитьем мундира, белыми лосинами и лаком высоких ботфорт, в кабинет вошел Бенкендорф.
— Извольте, ваше величество, подписать окончательную сентенцию Верховного суда, — заговорил он деловым тоном и подал Николаю уже знакомый протокол последнего заседания, в котором значилось дополнение:
«Сообразуясь с монаршим милосердием, в сем деле явленным смягчением казней и наказаний прочим преступникам определенных, Верховный уголовный суд по высочайше предоставленной ему власти приговорил: „Вместо мучительной смертной казни четвертованием Павлу Пестелю, Кондратию Рылееву, Сергею Муравьеву-Апостолу, Михайле Бестужеву-Рюмину и Петру Каховскому, приговором суда определенной, сих преступников за их тяжкие злодеяния повесить“.
Николай вскочил с дивана.
— Но офицеров не вешают, — сказал он и хотел, было, во взгляде выразить то же возмущение, которое сумел придать голосу.
В лице Бенкендорфа появилось так явно выраженное понимание лицемерия и позерства царя, что Николай невольно поспешил отвести глаза в сторону.
Бенкендорф откашлялся и продолжал доклад тем же деловым тоном.
Николай, ходивший из угла в угол, остановился и, прищурив один глаз, спросил:
— А что Михаила Сперанский, коему nos amis du quatorze note 42 уготовили столь почетное место на случай успеха их предприятия, как он себя чувствовал при чтении сентенции?
Бенкендорф тряхнул бахромой эполет, и его жестко очерченные губы искривились: