Минкиной самой нравился красавец Малыш, и она явно давала ему понять это. Но время шло, а Малыш не переставал угрюмо опускать глаза всякий раз, когда встречался с горячим взглядом черных Настасьиных глаз.
В деревянный сарай, где хранилась зимняя утварь и где по углам лохмотьями висела паутина, в полночь, при свете ныряющей в облаках луны, проскальзывали осторожные тени.
Последней прибежала тоненькая Пашутка.
— Только-только заснула, окаянная, — прошептала она, присаживаясь на передок саней. — А тетка Дарья здеся?
— Тутотка я, — послышалось в темноте. — И дядя Федор и Васютка возле.
— И я тут, — тихо проговорил Лупалов.
— А Ванюша где?
— На санках я, — чуть слышно отозвался Малыш и положил голову на теплое Пашино плечо.
— Что ж, ребята, — заговорил Горланов, — сидеть некогда. Все знаем, зачем пришли. Подошел конец терпенью нашему. Всех измучила Настасья…
— Ребеночек мой живехонек остался бы, кабы не она, — со слезами проговорила Дарья. — Угнала в прачки, а ребеночка отняла.
— Ладно, — оборвал Горланов. — Слыхали. Знаем.
— Дядя Федор, утоплюсь я али удавлюсь, нету терпенья мово, — тоскливо проговорила Паша.
— Полно, Пашенька, — Малыш погладил ее по щеке. — Рубаху последнюю отдал бы, коли кто порешил бы зверюгу, — скрипнул он зубами.
— Кто сделает такое дело, много оставит по себе богомольцев, — вздохнул Лупалов.
— Так что, выходит, ребята, не жить Настасье на этом свете? — спросил Горланов.
— А то как же, — ответило несколько голосов. — Свирепеет день ото дня… Лютует… Мочи нашей не стало…
— Знаем, — опять оборвал Горланов. — Не об этом речь. А вот… кто и как…
Стало так тихо, что слышно было, как повизгивает ржавый флюгер над крышей графского дворца.
— Отравить, — шепнула Дарья.
— Не берет ее яд. Семенова Прасковья злющего яду раздобыла. Подсыпали в кашу. Нажралась Настасья, а толку — чуть. Помаялась денька два животом — и хоть бы што.
— Уж чего только ни переиспытали над нею. К ворожеям, к колдунам бегали. Травы плакучие ей под голову клали. Ничто не умягчает.
— Зарезать надобно, — веско сказал Горланов.
— Не иначе, — вздохом пронеслось во тьме.
Пашутка в темноте нашла братнину руку и крепко стиснула ее.
— Тебе, братец, сделать это… Тебе.
Поваренок Вася шумно вздохнул:
— Жалко мне жисти своей, братцы.
Опять приумолкли.
— А ты скроешься опосля, — сказал, наконец, Лупалов.
— Тетка Акулина сколько разов в бегах находилась. Она тебе все трахты объяснит.
— А коли пымают?
— На себя все приму, — горячо зашептала Пашутка. — Пытать станут, все одно на тебя не докажу, вот при народе зарок даю. Только прикончи ты ее. Как уезжает граф, спит она в своей горнице. На болты позапрется, а нам с Аксюткой по бокам постели ложиться велит. Я на зорьке тебя впущу…
— Так ведь кричать она станет. Свинью колешь — и то кричит, — возразил Вася.
— А пущай кричит, кто ее спасать кинется? — с ненавистью прошептал Малыш.
— Тсс… — насторожился Лупалов.
Прислушались.
— Слышите? Никак притаился кто-то тут под стеной?..
Пашутка крепко прижалась к Малышу:
— Боюсь я. Не душенька ли дяденьки Стромилова бродит.
— Цыц… — зашикали на нее.
И снова притаили дыхание.
Вдруг с дороги явственно донеслись лошадиное ржанье и топот.
Вася приник к щели в стене:
— Никак к нам?
Дремавший у едикуля пес зазвенел цепью и громко залаял. В верхних окнах барского дома зажегся свет и запрыгал по стеклам все ближе и ближе к парадным дверям.
— Расходись, ребята! — приказал Горланов. — Да, глядите, с опаской. Выбирай время, как месяц за тучу скроется.
Торопливо, но бесшумно проскальзывали, будто бескостные, в едва приоткрытую дверь и легкими тенями проносились вдоль стен к девичьей, к кухне, к людской.
Полковник лейб-гвардии Преображенского полка князь Сергей Петрович Трубецкой, один из главных деятелей Северного тайного общества, перед Новым годом получил назначение в Киев на должность дежурного офицера при штабе 4-го пехотного корпуса.
Предстоящий отъезд из Петербурга на неопределенно длительный срок не только не огорчил Трубецкого, но по ряду причин был для него даже желательным.
Главная причина заключалась в том, что его жена, Катерина Ивановна, тяжело перенеся осенью смерть брата, никак не могла поправиться, и врачи настоятельно советовали ей уехать из Петербурга.
Граф Лаваль, отец Катерины Ивановны, убеждал дочь отправиться в Ниццу, где жили его родственники. Мать настаивала на Италии. Но Катерина Ивановна ни за что не хотела расставаться с мужем и уверяла родителей, что она прекрасно поправится в Киеве, где так много солнца и где ее не так будут мучить воспоминания о брате, утомлять бесчисленные визиты, приемы и другие беспокойства великосветской жизни. Из-за этих же беспокойств возникла и другая причина, по которой Трубецкому хотелось уехать из столицы. Дело было в том, что Никита Муравьев, снова переработав проект своей конституции и дополнив ее вступлением, роздал три ее экземпляра, собственноручно переписанные, членам Северной директории — Пущину, Оболенскому и Трубецкому на отзыв.