Она протянула руки на проверку, он взял их и перевернул, чтобы посмотреть на ногти. Рядом с ним на ковре неподвижно, как сфинкс, лежала его деймон, изредка взмахивая хвостом и, не мигая, пристально смотрела на Лиру.
— Грязные, — сказал лорд Азраэль, отодвигая ее руки. — Разве тебя здесь не заставляют мыться?
— Заставляют, — ответила она. — Но ведь у Капеллана тоже грязные ногти! Даже грязней чем у меня.
— Он ученый. А у тебя какое оправдание?
— Я могла испачкать их уже после того, как вымыла.
— И где же ты играешь, что так их пачкаешь?
Она глянула на него с подозрением. Она знала, что лазить на крышу нельзя, хотя ей никто этого никогда и не говорил…
В одной из старых комнат, — наконец ответила она.
— А еще где?
— Иногда на глиняных пустырях.
— И…?
— В Джерико и в Порт Мидоу.
— И больше нигде?
— Нигде.
— Лгунья! Я еще вчера видел тебя на крыше.
Она прикусила губу и замолчала. Он насмешливо за ней наблюдал.
— Значит, ты играешь на крыше, — продолжал лорд. — А в библиотеку ты когда-нибудь ходила?
— Нет. Зато на библиотечной крыше я нашла грача, — ответила она.
— Правда? И ты его поймала?
— У него была ранена лапка. Я собиралась убить его и зажарить, но Роджер сказал, что грачу нужна помощь. Мы дали ему крошек и немного вина, ему стало лучше, и он улетел.
— Кто такой Роджер?
— Мой друг. Поваренок.
— Ясно. И ты уже исходила всю крышу…
— Еще не всю. На здание Шелдона забраться нельзя, потому что, чтобы добраться туда, придется прыгать с Башни Пилигримов на большое расстояние. На этой крыше есть застекленный участок, который открывается наружу, но я недостаточно высокая, чтобы достать до него.
— Так ты была уже на всех крышах, кроме здания Шелдона. А что насчет подземелий?
— Подземелий?
— Под землей колледжа столько же, сколько и над землей. Странно, что ты до сих пор этого не обнаружила. Что ж, через минуту я ухожу. Ты выглядишь здоровой девочкой. Держи!
Он запустил руку в карман и вынул пригоршню монет, из которых дал ей пять золотых долларов.
— Тебя не научили говорить «спасибо»? — спросил он.
— Спасибо, — пробормотала она.
— Ты слушаешься Мастера?
— О, да!
— А Мудрецов ты уважаешь?
— Да.
Деймон лорда Азраэля мягко рассмеялась. Это был первый звук, который она издала, и Лира покраснела.
— Ладно, иди, играй, — сказал лорд Азраэль.
Лира развернулась и с облегчением устремилась к двери, запоздало оглянувшись и выпалив: «До свидания!».
Такой была жизнь Лиры до того дня, когда она приняла решение спрятаться в Комнате Уединения и впервые услыхала про Пыль.
И, разумеется, Библиотекарь ошибался, говоря Мастеру, что ее это не заинтересует. Сейчас она с увлечением выслушала бы любого, кто бы мог рассказать ей что-нибудь об этой Пыли. В ближайшие месяцы ей предстояло узнать об этом гораздо больше, а, в конечном счете, о Пыли она узнает больше кого бы то ни было во всем мире; но в данный момент ее окружала насыщенная жизнь колледжа Джордан.
В любом случае, было еще кое-что, о чем стоило поразмыслить. В последние несколько недель по улицам поползли слухи — кто-то над ними посмеивался, кто-то умолкал, как некоторые люди боятся привидений, а другие — нет. По причинам, которые никто не мог объяснить, начали пропадать дети…
Происходит все примерно так.
Проследуем на восток вдоль широкой магистрали реки Изис, где толпятся неповоротливые груженые камнями баржи, везущие асфальт судна и танкеры с зерном, вниз по течению мимо Хенли и Мейденхеда в Теддингтона, чьих берегов достигают приливы Германского Океана, и даже еще дальше: к Мортлейку, мимо обиталища великого колдуна — доктора Ди; мимо Фалькесхолла, прекрасные сады которого днем сверкают фонтанами и вывесками, а ночью — фонарями и фейерверками; мимо Уайт Холла, где каждую неделю король собирает правительственные совещания; мимо Стрелковой Башни, непрестанно роняющей дробинки расплавленного свинца в чаны с темной водой; и еще дальше, туда, где река, становясь широкой и мутной, делает широкий поворот на юг.
А вот и Лаймхауз, и здесь живет малыш, которому суждено исчезнуть.
Его имя Тони Макария. Мать полагает, что ему девять, но память у нее скудна и затуманена выпивкой; и ему, может быть, лет восемь, или все десять. А фамилия у него — Грек, но, также как и в случае с его возрастом, это не более, чем предположение его матери, потому что он больше смахивает на китайца, а еще от матери он унаследовал кровь ирландцев, скраелингов и ласкаров. Парень он неброский, но в нем все же есть какая-то застенчивая нежность, иногда заставляющая его крепко и грубовато обнять маму и запечатлеть на ее щеке горячий поцелуй. Несчастная женщина обычно слишком пьяна, чтобы делать такое по собственной инициативе; но подчас она отвечает довольно тепло — когда в состоянии понять, что происходит.
В данный момент Тони ошивается на Пирожковой Улице. Он голоден. Сейчас ранний вечер, а дома его не накормят. У него в кармане лежит шиллинг, который дал один солдат за доставку письма любимой девушке, но Тони не собирается тратить его на еду, когда и без этого можно многое достать бесплатно.
