Северное сияние полностью

Тусклый свет проникал в окна под высокими сводами. Вытянутые темные фигуры, изображающие сцены Священного Писания, заполняли всю стену от пола до самых окон под сводчатым потолком, потемневшие обшарпанные фигуры были еле видны, и казалось, будто они, слабо освещенные рассеянным зимним светом, замерли в ожидании. Я прислонился к холодной колонне и святой водой из каменного кропила плеснул себе в лицо. Однако ощущение скольжения не пропало. Равновесие мира было нарушено, и где-то в затылке, в груди, в плечах — каждой частицей своего тела я чувствовал, что мир движется и качается. И от этого смутного ощущения по всему телу растекалась слабость и проступал холодный пот. Я сделал шаг и оказался в центре скользящего вниз, к реке, церковного ковчега. Он скользил все дальше, теперь все скользило вместе со мной, и я, чтобы не упасть, должен был взяться за скамью. Когда поднял глаза, то увидел, что это та самая церковь и тот самый гигантский алтарь, полный вызолоченных деревянных фигур святых, посеребренных облаков, витых колонн, темных картин со светлыми ангелами на них, которые плавали по черному небу в немой текущей тишине. Вдруг алтарь заплясал у меня перед глазами. И там, высоко вверху, я увидел тот самый голубой мячик, фигуры, склонившиеся над ним, и детские головки меж лучей и каких-то кружков. Седовласый старик был маленьким по сравнению со своим Сыном, несущим на себе огромный черный крест. Все было на месте, и все было иным. Старик с голубым шаром был совсем не таким, каким он был в моей памяти, это не был могучий старец в золотой ризе, держащий шар в крепких руках, и шар тот не был легким и доступным каждому, кто протянет к нему руку. Этот шар был тяжел и неподъемен, а руки старика были слабы, спина согнута и волосы седы. И я ощутил, что не смог бы дотянуться до шара и поднять не смог бы. Мои руки судорожно цеплялись за деревянную скамью. Церковный ковчег дрожал и соскальзывал вниз, к реке, и вот он зашатался и сдвинулся. Все скульптуры и фигуры на картинах закачались вместе с ним, и я заметил, как шар в скрюченных пальцах старика задрожал. Я видел, что старик не в силах его удержать. Шар выскользнул из его рук и медленно, невыносимо медленно стал падать, падать вниз. Летел мимо фигур, мимо темных картин и золоченой резьбы, разрывая мрачные вихревые небеса, пролетал мимо удивленных лиц святых и в своем медленном падении долетел до пола, несколько раз отскочил от него и наконец покатился по церковному нефу.

И тогда я почувствовал, что ковчег скользит, скользит все быстрее и быстрее… Я лег на пол и свернулся, приняв некое эмбриональное положение. Все вокруг меня двигалось и шаталось, только теперь вместе с моим телом, а не только под ногами. Когда я посмотрел вверх, шар опять был там и старик склонялся над ним. Я видел, что шар весь потрескался и наспех зашит черной суровой нитью из прозектуры, крупными неуклюжими стежками. Но он был очень высоко вверху, а тут, внизу, все продолжало куда-то бесшумно скользить. Потом я увидел гладкое лицо какого-то человека в черном, склонявшееся надо мной. Я не мог понять, Буковский это или Федятин, но потом разглядел, что это незнакомое лицо.

— Сударь, — произнес незнакомый голос, — сударь, вам плохо?

Голос доносился издалека, и фигура была странным образом вытянута под самые облака скользящего церковного ковчега. Я заметил, что неф успокаивается и кружение, начавшееся где-то в темени, замедляется. Фигура уменьшилась, и теперь я почувствовал, как меня охватывает какая-то странная растроганность и сердце мое сладко сжимается оттого, что лежу я на полу и у меня совсем нет сил. Я — дитя, которое наконец получило то, чего жаждало, и хорошо, что ничего не понимаю и ничего не могу изменить.

— Сударь, — спросил священник, — может, послать за врачом?

Неф успокаивался. Лишь слегка вибрировал и скользил, но уже незаметно, этого не чувствовал никто, кроме меня.

И настанет день, когда не будет света и сияние звезд померкнет. И будет один-единственный день — ни день, ни ночь; и во время вечернее будет сияние.