Из рубки, в высокой форменной фуражке с "крабом" и куртке с погонами, выглянул моторист, девятнадцатилетний парень из местных чалдонов, по имени Серафим, по фамилии Хохлюшкин, прозванный, языкастыми геологами Сэром Хохлюшкиным. Совсем недавно был Сэр Хохлюшкин обыкновенным парнишкой из сибирской глубинки, по-чалдонски угловатым и рассудительным; да вот кончил он училище, доверили ему катер — и словно подменили хлопца. Стал корчить из себя чёрт знает кого. Полагаю, капитан океанского лайнера или гигантского атомохода держит себя несоизмеримо доступнее, скромнее. Правда, прозвище никак не соответствовало наружности Сэра Хохлюшкина, в ней не было даже намёка на аристократичность: лихо вздёрнутый нос, беленькие бровки и ресницы, большой рот с толстыми губами, всё лицо обляпано чёткими крупными веснушками, — но в поведении, манерах он ничуть не уступал английским баронетам. Спросишь его о чём-нибудь, так он, подлец, сразу никогда не ответит. Лишь через минуту-другую, досадливо поморщившись, словно его оторвали от трудных и важных размышлений, переспросит: "Что?.." — таким тоном, что сразу пропадёт всякая охота с ним разговаривать. Когда пассажиры ненароком нарушали судовые правила — например, на полном ходу подходили близко к борту, — Сэр Хохлюшкин коротко говорил им: "Спишу на берег. Как пить дать", и при этом зелёные кошачьи глаза его становились холодными как лёд, а губы были строго поджаты. Как бы оправдывая своё прозвище, в одежде он был педантом: белоснежная рубашка с галстуком, брюки клёш всегда с бритвенно-острой стрелкой, штиблеты начищены до зеркального блеска. Сэр Хохлюшкин, очевидно, играл роль старого морского волка, потому что не выпускал изо рта большую изогнутую трубку, хотя по-настоящему не курил, никогда не затягивался дымом. Справедливости ради следует сказать, что он был пареньком работящим, безотказным, мог простоять за штурвалом сутки и никогда не жаловался на усталость.
Сделав мне замечание, Сэр Хохлюшкин зашёл в рубку и запустил двигатель. Я вытер ноги и прошёл на палубу, где на голых, горячих от солнца досках, разморённые жарою, лежали знакомые парни, буровики нашей экспедиции. Оказалось, что они тоже едут в посёлок на базу получать новый буровой станок. Их было трое. Они ухмылялись, когда Сэр Хохлюшкин выговаривал мне.
"Ярославец" взревел мощным двигателем, отвалил кормой от берега и пошёл вниз по течению, разламывая реку двумя тяжёлыми водяными пластами. Я думал, что на Лене поубавится мошки и гнуса, но ошибся: стояло полное безветрие, этих летучих тварей на катере оказалось не меньше, чем на берегу. Они тучей висели над палубой, загораживая солнце, залезали под накомарник, штормовку, жалили тело, набивались в уши, ноздри, рот. "Дэтой" и другими средствами от мошки натираться в такую жару бесполезно, настоянная на спирту жидкость быстро выдыхалась и прекращала своё действие.
Промаявшись с полчаса на палубе, я предложил буровикам спуститься вниз, в каюту. Парни отказались: в каюте такая парилка, что не продохнёшь, потому что в камбузе, расположенном впритык к каюте, раскочегарена плита, там в ведре варится ушица. Действительно, из щели незадраенной, приоткрытой двери, ведущей в камбуз и каюту, струился вкусно пахнущий парок. Пришлось терпеть.
Изредка я поглядывал в открытое окно рубки. Сэр Хохлюшкин, лихо сдвинув набекрень фуражку и выпустив на волю русый чуб, небрежно крутил штурвал и напевал одну и ту же строчку из песни: "Капитан, капитан, улыбнитесь…"
Глухие места вокруг: ни посёлка, ни хуторка. Берега в лёгкой дымке: воздух над рекою насыщен водяной пылью, а камень раскалён солнцем. За тысячелетия воды могучей реки прогрызли землю глубоко, и казалось, Лена течёт в гигантском бесконечном ущелье. Один берег, курчавый от тайги, был ярко освещён солнцем, а другой оставался в тени, и рваные клочья туманов, притулившиеся в ложбинках, не таяли здесь даже в полдень. Пейзаж давил, что ли. Иногда приходило в голову: весь мир состоит вот из этого ущелья, реки и голубой полоски неба наверху. Изредка берега неожиданно и ненадолго переходили в равнину, и открывались иные дали: табуны разноцветных гор, невесомые, как бы плавающие в воздухе, подковы хребтов, неоглядная небесная синь с лебяжьими островками облаков.
"Ярославец" вдруг резко сбросил обороты двигателя. Сэр Хохлюшкин просунул голову в открытое окно рубки, напряжённо всматриваясь в реку. Мы приподнялись на палубных досках, прикрыли ладонью глаза от солнца.
Метрах в пятидесяти от катера переплывал реку медведь. Плыл он, смешно вытягивая шею, чтобы не захлебнуться, из воды то и дело показывалась огромная спина.
— Попался бы ты мне, "хозяин", лет пятнадцать назад, до запрета на свободный отстрел! Поговорил бы с тобой по душам! Как пить дать! — с бывалым видом бросил Сэр Хохлюшкин. — А сейчас нельзя.
— Позвольте вам не поверить, Сэр. Вы сейчас врёте, как сивый мерин, — заметил я.
— Почему? — Сэр Хохлюшкин холодно взглянул на меня.
Я ответил:
— Потому что пятнадцать лет назад вы, Сэр, ещё сосали мамкину титьку и пачкали простыни в кроватке.
