Вскинул винтовку, краем глаза засек, что Крутиков уже совсем обмяк, вот-вот потеряет сознание, и Ефим, опережая его, выстрелил. Пуля откинула тело Крутикова к сосне, голова его глухо стукнулась о ствол, лопатками он насадился на острый и твердый, как сталь, сук, повис на нем.
Смерть Крутикова была легкой и мгновенной.
Глянув на сотоварища, Ликутин опустил голову, сделался ниже ростом, уходя из-под винтовочного прицела, Ефим безжалостно поймал его на мушку и нажал на спусковой крючок.
Второй выстрел прозвучал громче первого, оглушил людей, столпившихся на поляне, Ликутин отлетел за сосновый ствол, зарылся головой в ворох валежника, задергался там.
Ефим повесил винтовку на плечо, пошевелил ртом.
– Все, – сказал он, – хоть немного, но за наших братьев дорогих мы рассчитались с этими нелюдями. – Ефим захрипел, вздохнул. Казалось, что слова у него застряли в глотке, теперь он стоял молча, вздыхал, дергал головой, пробуя слова эти пропихнуть внутрь, как некие плохо разжеванные куски еды, и у него ничего не получалось.
– Говори, говори, Ефим, – подбодрил его кто-то, – чего замолчал?
– Замолчал потому, что говорить нечего, – наполняясь злостью, произнес Ефим, – хотя нам надо бы обсудить, что делать дальше?
– Вот давай и обсудим, – раздался из толпы прежний подбадривающий голос.
– Есть два пути: один – разойтись по домам и выждать там, когда еще предоставится возможность расправиться с беляками, второй путь – посмотреть, что в отряде белых делается, и если выдастся такая возможность – накостылять им по шее.
– Но только так, чтобы они нам не накостыляли. – Кудлатый длинношеий парень опасливо поежился. – Так уже было. Два раза одно и то же – неинтересно.
– Еще какие есть мнения? – прохрипел Ефим.
– Других мнений нет.
– А что с расстрелянными беляками делать? – спросил Митяй.
– Бросим их здесь. Пусть гниют, – прежним злым тоном проговорил Ефим.
– Не по-христиански это, Ефим, так нельзя… Надо бы похоронить. Люди все же.
– Вот доброхоты пусть их и хоронят. – Ефим поддел рукой воздух, будто лопатой, выругался.
Обстановка в Архангельске накалилась.
Земское собрание, которым продолжал руководить Скоморохов, по-прежнему яростно нападало на правительство, дело доходило до того, что земцы, лихо размахивая кулаками, открывали рты как можно шире и лезли на чиновников, рассчитывая вполне резонно, что у тех сдадут нервы, как это часто бывало с людьми интеллигентного сословия, и они попятятся. Расчет был верным, правительственные чиновники действительно мигом попрятались, чуть ли не под столы полезли.
Единственное, чего не делал Скоморохов со своей компанией, – не кричал, брызгая слюной, «Бей жидов, спасай Россию!». Все остальное было. Правительство не выдержало, подало в отставку. Обычно спокойный, умеющий держать себя в руках Миллер нехорошо побледнел, треснул кулаком по столу так, что на нем подпрыгнула массивная, с изображением северного медведя, которого лихо щекочет копьем суровый помор, чернильница, с грохотом опустилась.
– Вот политический прохвост! – проговорил он раздраженно. Без всякого продолжения, без упоминания фамилий было понятно, кого Миллер имеет в виду.
Миллер сел в машину и поехал в здание правительства уговаривать министров, чтобы те погодили с отставкой. Но, увы, – поезд ушел: заявление об отставке уже попало в печать. «Отрабатывать задний ход» было поздно, и Миллер сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации: уговорил членов кабинета оставаться на своих местах до тех пор, пока не будет сформировано новое правительство. Чтобы не создалась ситуация безвременья, в котором под шумок можно было бы запросто растащить всю Северную область, а не только позаимствовать бронзовые пресс-папье и чернильницы в дорогих правительственных апартаментах.
Скоморохов раскричался так, что его вопли были слышны, наверное, во всех углах обширной Северной области, а может быть, дрожали стекла в домах даже в Петрограде. Хотя никакой властью – имеется в виду власть, подтвержденная хотя бы одним законодательным актом, – земцы не обладали, даже более – в Земское собрание были включены «чужие люди» – представители Мурманского края, а также районов Олонецкой и Вологодской губерний, занятых белогвардейскими частями. Земцы хотели, страстно желали политической власти, хотя должны были решать обычные хозяйственные вопросы: сколько гвоздей отпустить на возведение того или иного моста в городе Архангельске, где взять деньги на починку набережной в Соломбале и какую зарплату выплатить надзирателям тюрьмы в Мудьюге.
В результате Скоморохов потребовал, чтобы Миллер заключил с красным командованием мир, обозвал генерал-губернатора контрреволюционером, а также белогадом, а всех белогадов он вообще призвал бить до потери пульса, до полного уничтожения, а солдат же, которые вспарывают штыками своих винтовок пупки офицерам, – всячески поддерживать…
Решительный был человек господин Скоморохов и, как оказалось, кровожадный. Очень хотелось ему забраться в кресло Миллера и покомандовать Северной областью.
