Мальчишка — нос картошкой, короткий пушок под носом и усами не назовешь — облизнул губы, но карабин сжал так, что побелели костяшки пальцев.
— Полковника Лопатина. Он сказал, что выезды пока запрещены.
Я кивнул, украдкой подмигнув парню.
— Увы, — обернулся я к собравшимся, — Лопатин отвечает за охрану, и потому…
— Но Ритольди…
Вякнувшего это тощего субъекта, седьмую воду на штольцевском киселе, я заткнул жилками сразу. Такие возгласы часто суть последующей паники, это я еще до Ассамеи, в одном портовом городке успел прочувствовать на себе.
— Господа, — сказал я, — вполне возможно, что выезд из поместья какое-то время, надеюсь недолгое, будет ограничен. Если хотите сидеть на чемоданах, пожалуйста, сидите, но в комнатах, хорошо?
— А не пересидим ли? — проворчал кто-то и, развернувшись, тяжело, сутулясь, затопал по лестнице наверх.
Мрачная, отложенная до поры решимость клубилась в его зеленоватой крови. За ним потянулись слуги, такие же упитанные, громоздкие, как хозяин, поволокли баулы и мешки, за слугами — две девицы, то ли дочки, то ли воспитанницы, а за ними уже гуськом двинулись все остальные.
Остался лишь схваченный за язык тощий субъект, пучащий глаза и теребящий горло.
— Кых-х… к-ха…
— Свободен, — показал я ему пальцем на лестницу, субъект отмер и, пробормотав: «Простите великодушно, очень понял… все понял…» — исчез.
Матушку я нашел в гербовой гостиной.
Тихо перемещалась прислуга, в чепчиках, фартуках, серых накрахмаленных платьях, расставляла приборы — здесь еще только собирались чаевничать.
Анна-Матильда Кольваро стояла у окна и морщилась на чересчур громкие шаги, на звон столового серебра, незаметно отдергивая от звуков голову с пышным начесом. По стенам, косо, сверху вниз, извиваясь, бежали ящерки, по тяжелой ткани под ее рукой — тоже.
— Бастель, — произнесла она, едва я появился, — подойди.
— Да, матушка.
Я встал чуть позади, за левым плечом, успев разглядеть легкую усмешку на ее губах.
Окно выходило на цветник, на розовые кусты, и было видно, как качаются под каплями бутоны и листья.
— Сентябрь, — негромко сказала матушка, — а кайсер, посмотри, никак не распустится.
— Это где?
— Вон там, — она несмело притянула меня к себе, показывая, — сорт поздний, прусский, белые лепестки, сейчас их, увы, не видно.
— Ничего, — сказал я. — Время еще есть.
Матушка кивнула.
— Знобит, — сказала она. — Обними меня.
Я, помедлив, обнял.
— Кровь, сыновья кровь, — вздохнула Анна-Матильда. Смутное отражение в окне горько улыбнулось. — Не верится… И Аски…
— Мне нужны ключи от лабораторного подвала, — сказал я.
Мое отражение не понравилось мне самому — бледное, отстраненное, холодное.
— Конечно, как всегда, дело прежде всего. Я никогда… — Матушка с шумом втянула воздух. — Впрочем, поздно. Беги, беги, сын. Ключи у Террийяра.
— Прости, — сказал я все, что мог сказать.
— Террийяр сейчас у себя, — догнал меня голос Анны-Матильды.
За спиной послышались хлопки ее ладоней. Она просила служанок двигаться поживей: просыпаемся, вареные клуши, просыпаемся.
Распорядитель жил в угловой комнате, в дальнем конце правого крыла. Я подумал о том, что Сагадеев и Штальброк, наверное, уже вымокли до нитки (Зоэль не жалко), и шаг мой ускорился сам собой.
Галерея, череда комнат. Террийяра я застал запирающим двери кабинета.
— Здравствуйте, Бастель. Вы вовремя.
Высокий, худой, с навечно оттянутым уголком рта и насморочным голосом, он привычно прижимал к груди папку. Папка, наверное, была той же самой, что и пятнадцать лет назад, в момент первого его появления в нашем поместье.
— Мне нужны ключи от подвала, — сказал я.
— Это конечно.
Террийяр захлопал себя по карманам сюртука, затем полез в карманы жилета, заглянул в папку, дернулся в уже запертые двери и нахмурился:
— Вы знаете… — Он задумчиво поскреб висок ногтем. — Кажется, я их уже отдал… У меня просили. Кто-то меня просил…
В груди моей екнуло:
— Кто?
— Кто? Это интересный вопрос. — Террийяр снова толкнулся в дверь, в упор не замечая обруч с ключами у себя на запястье. — Нет, не сюда. У меня записано…
Он запустил тонкие пальцы за пазуху.
Книжечка в черном переплете, появившаяся на свет, была пухлой от записей и закладок.
— Это было… Вот, — Террийяр пролистнул несколько страниц, поднося книжку близко к глазам, — неделю назад, обозначено: «К. М. — ключи л. крыло». То есть Кристиан Мувен, то есть ему отдано. Следовательно, они сейчас у вашего расточительного дяди. Кстати, Бастель, не вздумайте ссужать ему сколь-нибудь крупную сумму…
Я обозвал себя тупицей и кинулся обратно. Плохо, плохо соображаете, господин Кольваро! Конечно, если ключи от левого крыла были у дяди Мувена, то и подвальные ключи должны быть у него.
Гуафр, как длинен дом!
Кивай встречным, здоровайся, сокрушайся, помогай себе жилками, подвигая слуг. Мне повезло, что дядя Мувен еще был в своих комнатах. Я влетел без стука в темно-зеленую сумрачную прихожую, секунду потерял, ориентируясь на дверь в спальню.
— Бастель! — Дядя Мувен сидел в халате за конторкой, и мое появление заставило его, запахнувшись, схватиться за сердце. — Ночь Падения, кто за тобой гонится?