Ч.Б. купил две картины и отвел меня в сторону со словами: «Это потрясающе, Франсиско, в самом деле потрясающе. Но, знаете, мы ведь все еще ждем!» Я попросил объяснить чего, и он заявил: «Настоящей работы. Возврата к телу, Франсиско. К женским формам. Только вы способны схватить их».
Сегодня днем я достал одно из угольных изображений П. и передал ей слова Ч.Б. Она согласилась позировать мне. Когда она начала раздеваться, я вдруг почувствовал себя как клиент у проститутки и перевел взгляд на рисунок, простота которого до сих пор потрясала. П. сказала:
Р. зашел ко мне домой, чтобы сказать, что Г. родила мальчика. Младенец крупный, и роды были долгими и трудными. Он очень взволнован.
П. беременна. Чтобы освободить в доме побольше места, я перенес мастерскую за его пределы. Я нашел у залива домик, окна которого обращены на север, к Испании. Я поставил там одну кровать с противомоскитной сеткой. Повесил холст на стену, но в воображении не возникла никакая краска.
Явился раздраженный К. в сопровождении какого-то юного марокканца. Я не виделся с ним (и вовсе не случайно) со своей позорной брачной ночи. Он требовал объяснить, почему я не сообщил ему о моей новой мастерской. Парень заваривал чай. Мы сидели и курили. К. постепенно впал в оцепенение и уснул. Мы с марокканцем обменялись взглядами и залезли под противомоскитную сетку. Проснувшись позже, я увидел бушующего К. и держащегося за разбитый нос парня. К., похоже, не на шутку увлекся этим юнцом и взбесился, обнаружив, что тот ведет себя как дешевая шлюха. Не желая ничего слушать, он удалился со своим возлюбленным, сжимавшим обеими руками нос, из которого, пятная белую джелабу, капала кровь. Дверь захлопнулась. Я взглянул на пустой холст и решил, что красный — именно тот цвет, который мне нужен.
У меня розовенькая и спокойная дочурка — желанное утешение после Пако, первые вопли которого были лишь началом бесконечной череды неумолимых требований. Мануэла (это имя матери П.) постоянно спит и просыпается только затем, чтобы попускать пузыри сквозь надутые губки и пососать молока.
Я случайно столкнулся с К. в баре «Ла Map Чика», превратившемся в модное ночное заведение, посещаемое аристократами и прочими пижонами. Они засыпают деньгами Кармеллу, наполняющую воздух зловонием своих подмышек, и не обращают никакого внимания на ее партнера Луиса, танцующего гораздо лучше. Я не видел К. с того неприятного случая в моей мастерской. Что-то с ним явно приключилось. Он был пьян и безобразен. Щеки ввалились. Анархия разврата обглодала его и выплюнула. Вдруг он принялся кричать по-английски, привлекая внимание присутствующих. «Смотрите-ка, вот он, Франсиско Фалькон, — художник, архитектор, контрабандист и легионер. Знаток женского тела. Вам известно, что он однажды продал картину Барбаре Хаттон за тысячу долларов? Не-е-т, даже не картину, а рисунок. Простенький росчерк угля на бумаге, и на его голову свалилась тысяча зеленых». Я расслабился. Ничего угрожающего в его словах не было, но К., найдя наконец заинтересованных слушателей, разошелся. Он знал, что они из тех, кто хочет Кармеллу, а не Луиса, и кинул им кость. «Но позвольте мне рассказать вам о Франсиско Фальконе и его глубоком понимании женской натуры. Он самозванец. Франсиско Фалькон ни черта не смыслит в женских формах, зато отменно разбирается в мальчишеских задках и передках. Вот тут он настоящий эксперт, можете мне поверить, потому что я поставлял ему этот товар…» Луис велел ему заткнуться. Я побелел от гнева, но пальцем не шевельнул. К. не заткнулся, а, напротив, разразился желчной тирадой, завершившейся описанием моей первой брачной ночи. Луис сгреб его и выволок из бара. Они не вернулись. Я ушел, а за мной потянулась к выходу и публика, которая решила, что, насмотревшись мерзостей, теперь понюхает и крови. Луис увел К. прочь, а я, хоть и чувствовал себя способным повыдергать с корнем пальмы, спокойно пошел домой.
