Подхваченные потоками воздуха споры манны выпускают длинные тончайшие нити, чуть клейкие и очень нежные – нежнее паутины – и достигающие в длину нескольких сантиметров.
В воздухе они могут склеиваться с нитями других спор, и в конце концов пучки нитей манны становятся достаточно крупными, так что даже невооруженным глазом можно увидеть дрейфующие в воздухе бледно-розовые хохолки.
Если выброс спор был достаточно велик, комочки нитей манны породолжают расти и могут достичь такой величины, что по виду и по цвету становятся похожими на сахарную вату, отсюда и пошло расхожее название растения – «сахарная вата».
Если Бог нас видит, то самое малое, что мы можем для него сделать, это казаться забавными.
Мы с Лиз долго молча смотрели друг на друга. Она была розовой от смущения, облегчения, радости и беспокойства.
– Еще сюрпризы есть?
– Джим, я виновата. Нужно было предупредить тебя заранее, но послание от дяди Аиры пришло только ночью.
Я хотела сказать утром, но… – Она удрученно покачала головой. – Я не знала как. Боялась снова обидеть тебя.
– Не имеет значения. – Я от души расхохотался. – Меня больше нельзя обидеть всей этой политической возней, всем этим дерьмом и сведением счетов. Это не стоит беспокойства. Единственное, что отныне важно, это ты. И наши малыши. Пусть сражается кто-нибудь другой. Я закончил свою войну. Это лишь пустая трата энергии. Все равно ничего не изменится.
Я удивлялся легкости в голове и чувству облегчения. Огромный груз свалился с плеч. У меня кружилась голова, я был готов взлететь в воздух без всякого «Иеронима Босха». Вся усталость, вся злость, все разочарования и страхи остались далеко внизу – как земля под нами. Я прислонился к переборке – пусть она меня держит. Чувствовал себя восхитительно пустым, и это было великолепно. Я был мягок, глуп и удовлетворен.
– Все действительно отлично, – заверил я Лиз. – Мои геройские деньки закончились. Впереди более важная работа.
Лиз подошла, прильнула ко мне, и мы, просто по-дружески обнявшись, стояли так долго-долго.
– По-моему, это самые геройские слова, которые ты когда-либо произносил, – прошептала она. – Я говорила сегодня, как сильно тебя люблю?
Я проверил по часам.
– Между прочим, с тех пор прошло уже два часа. Пора напомнить.
Спустя некоторое время мы разжали объятия и снова смотрели друг на друга, переполненные новым удивлением и радостью, и хихикали, как дети.
– Почему целоваться с тобой становится все приятнее и приятнее? – радостно спросила она.
Интересный вопрос. Мне пришлось полностью сосредоточиться на нем. После того как мы отпустили друг друга во второй раз, я сказал: – По-моему, все дело в постоянной практике – что напоминает о некой довольно интенсивной тренировке, которую вы провели с Дэнни Андерсоном.
– Что я могу сказать? Он ведь генерал, – рассмеялась Лиз и запустила пальцы мне в волосы. – Не ревнуй.
– Я и не ревную. Ну… не слишком. Тебя он поцеловал, а мне только пожал руку. По-моему, я должен оскорбиться. Он хорошо целуется, а?
– Сам проверь.
– Возможно, я так и сделаю.
– Эй, дорогой, если у тебя когда-нибудь появится шанс проверить, как целуется Дэнни Андерсон, валяй. Я возражать не буду. Только как бы это не вошло у тебя в привычку.
– Можешь не волноваться, по крайней мере до тех пор, пока девочки будут мягче мальчиков.
– М-м-м, – простонала Лиз. – Мне нравится в мальчиках именно то, что у них тверже, чем удевочек…
– Тебе это известно теоретически или из практики?
– Да, – ответила она, не поясняя, откуда именно. Ее пальцы умело расстегивали мою молнию.
Пол под ногами вздрогнул, и я ощутил краткий миг невесомости. «Иероним Босх» снова был в воздухе.
– Ого, снова летим. Хочешь, пойдем в каюту? Лиз пожала плечами: – Мне бы и хотелось. Увы, нас обоих ждет работа. Она с грустным вздохом застегнула молнию.
– Меня? А я думал, что уволился вчистую. Я опять расстегнул молнию.
– И не надейся. – Она шлепнула меня по пальцам и снова закрыла молнию, на этот раз до упора. – Насчет твоего увольнения вчистую. Произошли кое-какие перестановки, но ты по-прежнему очень нужен. Не только мне – работе. Ты – единственный человек в мире, который способен думать как червь.
– Я не понял, комплимент это или оскорбление.
