– Что-то голова закружилась, – признался Наум Самуилович, прикуривая от зажигалки брата. – Да, ладно. Не в первый раз.
– Зайди ко мне в больницу. А лучше в поликлинику, я там консультирую по четвергам, – Семен Самуилович уперся локтями о перила и заглянул вниз.
Четкая гармоника лестничных пролетов уходила в провал подъезда.
– Хороший дом, опрятный. Большая редкость, – Семен Самуилович вытянул губы и выпустил несколько четких бубликов сигаретного дыма. – А ребята у вас будут жить?
– Да, так складывается, – вздохнул Наум Самуилович. – Ну а как он тебе?
– Кто? Сергей Алексеевич? Обыкновенный местечковый мясник.
– Местечковый мясник? – переспросил Наум Самуилович удивленно.
– Ты, что, не видишь? Такой же «инвалид пятой группы», как и мы с тобой.
– Ну да?! – опешил Наум Самуилович.
– Типичный местечковый мясник, я таких распознаю за километр.
– Сергей Алексеевич?
– А почему не бывший Саул Аронович? Только он никогда не признается, хоть его режь.
– Вот те на!
– И злобствуют они, как твой новоиспеченный родственник. Нормальные русские люди так себя не ведут, как эти выкресты. Ты видел, как он уплетал фаршированную рыбу?
– Брось ты. Фаршированную рыбу, да еще Тонину, любой слопает, – всерьез ответил Наум Самуилович. – Ажена? Как тебе жена, Татьяна?
– У той с пятым пунктом порядок, никакой инвалидности, – решительно определил Семен Самуилович. – К тому же – даю голову на отсечение – она и не догадывается, что ее муж.
– Такого не бывает, – решительно возразил Наум Самуилович.
– Еще как бывает. Сие есть тайна великая!
Семен Самуилович осмотрелся, не зная куда положить окурок. Не найдя подходящего места, швырнул его в лестничный пролет. Окурок летел, расплескивая искорки, точно сгорающая ракета.
– На обратном пути подберу, – пообещал доктор Дубровский.
На пятом месяце беременности Наталья ушла с работы.
– У твоей невестки живот небольшой, но емкий. Двойню носит, – сказала на кухне соседка, Галя-вагоноважатая, матери Евсея, Антонине Николаевне.
У Гали было четверо детей, и ее мнение в этом вопросе имело вес. Даже для Антонины Николаевны, которая работала в аптеке на Кронверкской и относила себя к медицинскому братству.
В знак особого расположения к новой соседке пацаны Галины с воем и криком прокатили вдоль коридора коммуналки железную палку с двумя подшипниками на концах.
– Для укрепления брюшного пояса, – рекомендовала Галя. – Встань на четвереньки и вози. Утром и вечером по пятнадцать минут. Родишь, что выплюнешь!
Приспособление хранилось у порога комнат Дубровских, и Наум Самуилович при утренней спешке частенько об него спотыкался.
– Эта колесница когда-нибудь привезет меня в больницу, – жаловался он жене.
– Вот и хорошо, – отвечала Антонина Николаевна. – Когда Семен просил тебя приехать к нему в больницу показаться? Или ждешь, чтобы тебя к нему привезли на «неотложке»?! И не маши рукой! Рукой он машет. Люди мрут, как мухи, с такой жизни. Надо следить за собой!
Наум Самуилович хватал завернутый в газету завтрак и убегал. На работе у него был кипятильник и пакетики с чаем. Спустя два часа квартиру покидала и Антонина Николаевна, благо ей до аптеки ходу десять минут пешком, не то что Науму Самуиловичу – полтора часа в один конец.
В последнее время Наталья просыпалась среди ночи. Ей казалось, что она проспит момент, когда малыш впервые себя проявит, такой вот бзик. И ничего не могла с собой поделать, просыпалась и все! Потом, после ухода Евсея, ее сморит и она уснет, наверстает свое.
Наталья слушала, как за стеной оживал коридор. Она неплохо изучила, когда и в какой последовательности пустеет квартира в доме № 19 по Введенской улице. Ее тесть, Наум Самуилович, обычно выбирается вторым. Первой – правда, через сутки – уходит Галя-вагоновожатая, она идет на работу в четыре утра. После нее коридор затихал на два часа. И в шесть будильник сварливо вытряхивал из кровати Наума Самуиловича. После короткой возни далекий хлопок входной двери извещал, что он ушел. Ну а потом, через час-полтора, в коридоре возникала шумовая сумятица, в которую вплетался и властный голос Антонины Николаевны, и голоса ребят разных возрастов нескольких семейств, голоса скорняка Савелия и его противной жены-портнихи – они работали в меховой артели, – и голос парикмахера Моти, спешащего на Ленфильм, – он причесывал и стриг актеров перед съемкой.
