Отвечать старуха не стала. Подхватив длинную палку, на конце которой виднелся вороний клюв, она резко сунула ее внутрь котла. Три круга по часовой стрелке и один в противоположном направлении. Я быстро зафиксировал это в своем блокноте, а когда поднял голову, старуха уже выводила на снегу какие-то извилистые линии. Девственная поверхность под действием птичьего клюва стала темнее смоли. Странные чернила ложились неровно, распрыскивая вокруг себя масляные кляксы. Остолбенев, я отложил карандаш в сторону и подошел ближе.
— Стой на месте, моменраг! — тут же отозвалась поводырь.
— Это ведь мрак! Ты рисуешь символы мраком, так ведь?! — заворожено прошептал я.
Старуха осклабилась:
— Не рисую, а разговариваю. А если ты сделаешь еще хоть шаг, то поплатишься за свое безрассудное любопытство.
Ее слова вовремя отрезвили меня, заставив остановиться.
— Не двигайся, иначе оно воспримет тебя как угрозу, — добавила старуха, продолжив свои художества.
Рисунки получались странными: широкие завитушки переходили в смазанные точки и прерывистые прямые. Вроде как хаотичные мазки. Но подобный вывод был слишком опрометчив. Достаточно было хорошенько присмотреться, и среди узоров начинал проступать жестокий оскал неведомого зверя.
Когда старуха поставила жирную точку и отбросила свое вороное перо в сторону, я ощутил нахлынувший на меня жар. И хотя костер практически потух, пространство вокруг него накалилось, будто в кузнечном горниле. Отступив назад, я уперся в деревянную опору и затаил дыхание.
Старуха, тем временем, вернулась на циновку и не спеша разлила варево по мискам. Скрестила ноги, закрыла глаза и замерла в ожидании.
Первое, что я заметил, был плавящийся под ногами снег. Только он не таял, а тлел, словно поджаренный на костре хлеб. Светлые края меняли цвет, превращаясь в пыль, а поверхность покрывалась плотной грязной коркой. Уже через минуту рисунок слился с белоснежным холстом, образовав выжженное полотно. Но изменилось не только это. Случайный ветерок донес до меня еще более мерзкий запах. Теперь старушечья похлебка воняла кровью и слюной. Металлический привкус, поселившийся во рту, заставил меня согнуться пополам и освободить желудок.
Тем временем внутри пылающего круга все стало только хуже: ужасное варево забурлило, и старуха, зачерпнув ладонью, принялась наносить его себе на лицо. Вначале на одно, тщательно размазывая вязкую субстанцию, а потом — на второе. Было видно, что поводырь испытывает ужасную боль. Но она терпела и не собиралась останавливаться на полпути. Только теперь я понял, что на самом деле здесь происходит, и какой результат должен венчать это кошмарное колдовство.
Обуглившийся снег потихоньку воспламенялся. Кое-где уже выглядывали яркие лепестки бледно-голубого пламени. Мрак менял мир, оставляя после себя отвратительный огарочный след.
Закончив приготовления, старуха медленно повалилась на бок. Ее начала бить мелкая дрожь. Не находя себе места, она принялась рвать на себе одежду, ту самую, что я когда-то снял с пугала. Оставшись абсолютно обнаженной, поводырь обхватила себя руками и затихла. Теперь она напоминала новорожденного: лысая голова, гладкая кожа, даже взгляд ее казался настолько отрешенным, словно впервые взирал на окружающий мир.
Странное чувство подтолкнуло меня переступить запретную черту. Я хотел помочь поводырю подняться, осознавая при этом, что колдовство еще не покинуло выжженную поляну. И если бы не жар, я уж точно бы все испортил. Но внезапный ожог оказался лучшим средством от глупости. Сделав неловкий шаг, я резко отскочил назад. В этот самый миг старуха начала преображаться. Впившись себе в лицо костлявыми руками, она потащила его от себя, словно пытаясь избавиться от надоевшей маски. Кожа растянулась в тонкие пластилиновые нити. Поводырь творила свой новый образ. Мне это напоминало лепку из глины, пока та не застыла и не стала способна принимать любые угодные скульптуру формы.
До меня доносились болезненные стоны, бранные слова, но это не останавливало поводыря. Она соединила две головы в одну, немного передохнула и принялась за лицо. Рваным движением сотворила рот, затем вытянула нос. Порвав кожу чуть ниже выступающего лба, она извлекла из прорезей глаза.
Засучив рукав, я мельком глянул на браслет с изумрудным камнем. Мрак не терпел уловок Пыльных странников. Сложный механизм был испорчен. Камень лопнул изнутри, превратился в серую паутину. Отведя его в сторону, я заранее знал, что не увижу привычных стрелок компаса. И не ошибся: множественные ориентиры колдовства исчезли, оставив после себя лишь бледное очертание, а стрелки переплелись, будто ворох змей, и теперь были устремлены на максимальный показатель присутствия мрака. Причем все разом.
Я снял браслет и отложил в сторону. Уж если избавляться от прошлого, то в первую очередь надо начинать с тех вещей, что напрямую связывают меня со Сферой.
— Ты можешь дать мне воды? — внезапно подала голос старуха.
