Может быть, так получилось только в его воображении, но погода стояла идеальная. Была весна, начало мая, и жизнь с яростной силой проламывалась сквозь корку земли; повсюду торчали зеленые ростки и почки. Порой казалось, что в мире существовали только они вдвоем, а вся остальная земля пребывала где-то там, далеко внизу. А может быть, всем солдатам их последний отпуск представляется как необыкновенно чудесный и прекрасный?
– Вот, посмотри, – сказал Донни.
– Слишком темно.
– Говорю тебе, посмотри, – рявкнул он, впервые позволив себе резко заговорить со своим сержантом.
Свэггер смерил его печальным взглядом, но фотографию взял.
Он смотрел на Джулию, но не видел ничего. Впрочем, он и так помнил этот снимок. Он был сделан где-то в лесу, весной; ветер и солнце играли с волосами девушки. Она была одета в водолазку и улыбалась той улыбкой, при виде которой человека пронзает сладкая боль. Она казалась как-то особенно, необыкновенно чистой. Светло-соломенные волосы, белые ровные крепкие зубы, загорелое до смуглоты лицо – лицо человека, проводящего большую часть жизни на свежем воздухе. Она была очень красивой, эта девочка, не хуже любой фотомодели или кинематографической красотки. Боб почувствовал нечто похожее на потрясение, когда подумал о том жестоком факте, что никто и нигде не любил его, никто не будет горевать по нему и даже не испытает хоть какого-нибудь чувства, узнав о его смерти. У него никого не было. Впрочем, один престарелый адвокат из Арканзаса мог бы обронить пару слезинок, но у него были свои собственные дети и своя собственная жизнь, да и вообще старик, по всей вероятности, будет куда больше скорбеть об отце Боба, чем о самом Бобе. Вот такие дела…
– Потрясающая женщина, – сказал Боб. – Я могу открыть тебе секрет: она очень любит тебя.
– Наш медовый месяц. Скайлайн-драйв. Мой старый капитан дал мне аж шесть сотен долларов, чтобы я куда-нибудь уехал с нею, прежде чем придет приказ на меня. Выбил мне экстренный отпуск. На три дня. Он был великий парень. Я пытался отдать ему деньги, но письмо вернулось назад с пометкой, что он, мол, оставил службу.
– Это паршиво. Похоже, что он был хорошим человеком.
– Его тоже достали.
– Так ведь все рано или поздно уходят со службы.
– Нет, я имею в виду совсем не то. Ему помог совершенно определенный парень, обладающий немалым влиянием, который вознамерился очистить мир. И мы попались под его метелку. Мне, несмотря ни на что, очень хотелось бы с ним повидаться. Коммандер Бонсон. Так вот вам, коммандер Бонсон, ваша маленькая победа. Вы в конце концов победили. Такие, как вы, всегда побеждают.
Вспышка. Зеленая, высоко. А затем по черному небосводу поплыли, снижаясь, еще два или три зеленых солнца.
– Приготовься, – скомандовал Боб.
Они услышали негромкое «понк-понк-понк»: это в нескольких сотнях метров от них в трубы опустили три 81-миллиметровые мины. В следующее мгновение они со слабым посвистыванием взлетели в воздух, достигли апогея и начали по крутой кривой падать на землю.
– Прячься! – крикнул Боб.
Оба вжались в грязь на дне мелкого окопа.
Три мины упали метрах в пятидесяти от них и взорвались почти одновременно. Грохот сотряс воздух, а двоих морских пехотинцев подбросило над землей.
– Ах Христос!
Прошла минута.
Взлетели еще три ракеты, осыпая искрами всю округу. Они казались не просто зелеными, но даже какими-то влажными на вид.
Боб подумал, что в этом свете тоже вполне можно было бы целиться, но, черт возьми, что бы это дало сейчас? Он валялся мордой в грязи, ощущая этой самой мордой вещество, из которого состоял Вьетнам, обоняя его запахи и зная, что никогда больше не увидит ни одного рассвета.
«Понк-понк-понк».
Мины вылетели из труб, шепотом напевая свою песенку о смерти и конце всяких надежд, и начали опускаться вниз.
«О Иисус, – взмолился про себя Боб, – о дорогой Иисус, позволь мне жить, пожалуйста, позволь мне жить».
Мины взорвались примерно в тридцати метрах; тройное сотрясение, громкое, как адский гром. В плече у него заныло даже прежде, чем он, подброшенный силой взрыва, снова рухнул на землю Вьетнама. Резкий дым китайской взрывчатки щипал глаза и ноздри.
Боб знал, как это происходит. Где-нибудь сидит корректировщик, который диктует поправки. Пятьдесят назад, пятьдесят вправо… И рано или поздно, как правило рано, эта гадость плюхнется тебе прямо на голову.
О, это было очень-очень близко.
– Я был плохим сыном, – всхлипнул Донни. – Мне так жаль, что я был плохим сыном. О, умоляю, прости меня за то, что я был плохим сыном. Я не смог заставить себя навестить папу в больнице: у него был такой страшный вид. О папа, я так раскаиваюсь…
– Ты был хорошим сыном, – шепотом прокричал Боб. – Твой папа все понял, так что не переживай из-за этого.
«Понк-понк-понк».
