– Мне придется орошать операционное поле, – сказал доктор сквозь маску. – Я ни черта не вижу через эту проклятую кровь.
– А что, за тебя это может сделать кто-то другой? – не без ехидства осведомился Боб.
Лопес в ответ лишь хмыкнул и пустил из большого шприца в рану струю воды, так что она забулькала.
Это было так странно: Суэггер чувствовал прикосновение воды только как нажим, нисколько не неприятный, ему даже было немного щекотно; он ощущал движения зонда в ране, он даже почти чувствовал, как корнцанг вытаскивает пулю. Ощущения точно соответствовали происходившему: доктор тащил какую-то штуку, которая, совершенно очевидно, настолько деформировалась и вросла в какую-то ткань, что не могла просто выскочить, как повела бы себя свежестреляная пуля. Боб чувствовал все детали операции. Он видел открытую рану в своей ноге, видел кровь, видел, как обтянутые перчатками пальцы доктора краснели от крови, как кровь начала брызгать на халат хирурга.
Но он ничего не чувствовал; все это могло происходить с кем-то другим. Это не имело к нему никакого отношения.
И наконец Лопес легким рывком выдернул окровавленный корнцанг из раны и показал Бобу трофей – пулю, облепленную чем-то белым и жирным на вид, похожим на хрящ. Доктор соскоблил это вещество скальпелем. Пуля оказалась искореженной после удара о кость, ее оболочка помутнела за время пребывания в теле, так что пуля превратилась в какую-то фигурку наподобие гриба со странно надетой набекрень на ножку небольшой шляпкой. Но она не развалилась на куски, она была целой – маленький уродливый перекошенный столбик из золотистого металла, покрывающего свинцовый сердечник, – и даже в таком вот изуродованном состоянии в ней угадывалась ее изначальная аэродинамически стройная форма, сходная с очертаниями космической ракеты. Боб видел следы, оставленные нарезами винтовки в те мгновения, когда пуля, вращаясь, неслась по дулу, чтобы отправиться в полет, закончившийся в его теле.
– Ты можешь ее взвесить?
– Ну конечно, я буду взвешивать ее, а потом буду полировать ее, а потом буду заворачивать в подарочную обертку и завязывать красивым бантиком, а ты тем временем спокойненько помрешь от потери крови. Попридержи-ка коней, Боб.
Доктор кинул пулю в небольшой фарфоровый лоток – она звякнула, словно пенни, брошенное в чашку слепца, – и снова повернулся к Бобу.
– Пожалуйста, взвесь ее, – сказал Боб.
– Тебе надо было стать проповедником, – ответил доктор.
Он снова оросил рану водой, потом залил дезинфицирующим раствором и вставил маленькую стерильную трубочку – дренаж. Затем быстрыми уверенными движениями стянул края раны грубой хирургической нитью. Потом зашил еще раз, более тонкой нитью. После этого он перевязал рану, обернул ногу надувной шиной и надул ее так туго, что нога практически утратила возможность двигаться. После этого он расстегнул державшуюся на «липучке» манжету и бросил ее на пол.
– Больно?
– Ерунда, – быстро ответил Боб.
– Врешь. Я заметил, что минут пять назад ты начал напрягаться.
– Ну, в общем, да, немного побаливает.
На самом деле боль была прямо-таки адской. Но Боб не хотел просить повторного укола или какого-нибудь снадобья, которое замутило бы ему мозги и смазало ощущения. У него было чем заняться.
– Ладно, – сказал доктор. – Завтра я перевяжу тебя заново и удалю трубку. Но сейчас она необходима, чтобы уменьшить внутреннее давление в ране. А теперь...
– Ну пожалуйста. Я должен знать. Взвесь ее. Мне это необходимо.
Доктор Лопес картинно закатил глаза, взял лоток и подошел к столику, на котором гордо возвышались медицинские весы. Он положил пулю в чашку, открутил стопорный винт и подождал несколько секунд, пока стрелка успокоится.
– Готово, – сказал он.
– Ну? – нетерпеливо бросил Боб.
– 167,8 грана.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
– О господи!
– Что-то не так?
– Эта штука настолько перекорежена, что не было никакого смысла ее вытаскивать.
Боб спал в одной из гостевых спален доктора Лопеса, впервые за несколько недель спал без сновидений и очень рано проснулся от боли и невыносимой тяжести в ноге. Доктор сделал новую перевязку и снова зафиксировал ногу надувной шиной.
– Обошлись без больших повреждений. Ты должен быть в состоянии немного передвигаться.
Потом он извлек откуда-то костыли и настоятельно посоветовал Бобу как можно скорее обратиться за профессиональной медицинской помощью. Бобу нельзя было ходить пешком и, конечно, купаться, но он все же настоял на том, чтобы отправиться в аэропорт в одиночку – на ибупрофене и силе воли. Бледный как бумага, с покрытым липким потом лицом, он был доставлен стюардессой к рейсу 10.15 в инвалидном кресле и, опираясь на костыли, сам кое-как взобрался по трапу. Он постарался попасть в самолет пораньше; это казалось ему важным.
В салоне было занято менее половины мест, и рядом с ним так никто и не сел. Самолет оторвался от земли, набрал высоту, и наконец стюардессы начали разносить кофе. Боб принял еще четыре таблетки ибупрофена, запил их большим глотком кофе и наконец вытащил свое маленькое ужасное сокровище, упакованное в пластиковый пакетик.
