Она срывается на слезы, под взглядами коллег Женя ведет ее в туалет, подает салфетки, выслушивает то, что не было предназначено для ее ушей, гладит по содрогающейся спине, по теплым острым лопаткам. Она-то знает, как это страшно, что все узнают (вы знали, что Женя лежала в психушке? да вы что, да что вы говорите). Потом Голощапова отпрашивается домой по каким-то там причинам, а Женя возвращается на место. К ней подходят, осторожно спрашивают, что же случилось, но Женя загадочно и скорбно молчит. Она не скажет, нет, не имеет права, там личное, вы понимаете… И подошедшие кивают, они все понимают, сочувствуют Голощаповой. Амина на работе нет, жаль. А может, он ничего и не заметил бы. Разве только в обед, когда вдруг обнаружилось бы, что Голощаповой на месте нет.
Насытившийся стыд-и-срам возвращается, став сильнее, чем обычно. Женя вдруг понимает, что наделала. Ей же приятно от чужой боли, от розовых осколков в чужих глазах. Как она скатилась до такого? Когда успела в это превратиться? И в том, что Женя – дура, вины Голощаповой нет.
Злая радость тут же иссякает, оставив сумрачную пустоту похмелья. Женя доделывает перевод, правит договор, заказывает такси директору – Лика вновь взяла отгул, а кто, если не переводчица, ее заменит? Колени болят, царапина под рукавом болит, горло болит сильнее, и Женя во время обеденного перерыва бежит в аптеку, берет таблетки для рассасывания, пьет теплый чай.
Уже дома она набирает маму – у них в Москве день только начался.
– Скажи тете Миле, что я поеду, – говорит.
– Ты уверена? Женечка, ты точно уверена, что надо?
– Да, мам. – Женя проверяет, уже на автомате: Голощапова была в сети пять минут назад, на ее стене свежий пост – песня о разбитом сердце. Было бы из-за кого разбивать. – Я уверена.
– У нас Эльвира Анатольевна будет ночевать, – с некоторой опаской заявляет мама.
Женя смотрит в окно, на детскую площадку. На качелях раскачивается кто-то – непонятно, мальчик или девочка, виден только спортивный костюмчик серого цвета, голову закрывает листва.
Сколько сейчас было бы ее ребенку? Восемь? Семь? Пошел бы в первый класс. Женя уже бы покупала канцелярские товары, форму, обувь, на Первое сентября взяли бы гладиолусы – она сама приходила с такими. Вместе подписали бы тетрадки и выданные учебники.
– Ничего, я в гостинице остановлюсь, – отвечает она. Выслушивает многократные «зачем», «дорого же», «билеты тоже дорогие», но настоящая причина так и повисает в воздухе невысказанной. Мама не в силах ее произнести, за что Женя ей благодарна.
Она долго стоит у окна, не включая свет. Кухня обнимает ее за плечи стенами, молчит, потому что некому нарушить тишину, а Женя делать этого не хочет. Она слишком часто говорила с пустотой.
Она погружает взгляд в соленую ночную гущу, тянется к пузатым теням контейнеровозов, похожим на тени больших животных. Мысленно пишет тому-кто-понял-бы.
Тот-кто-понял-бы не отвечает, мысленный мессенджер не ловит сеть, и Женя отправляет то же самое Амину в ватсапе. После добавляет.
Пауза.
Родственникам Жени плевать, с кем она явится на свадьбу, Амин боится зря. Может возникнуть нестойкий интерес к тому, кто же соблазнился странненькой Женей, но он быстро выветрится, как запах дешевой туалетной воды.
В любом случае спорить смысла нет. Осознав это, Женя чувствует облегчение.
Наверное, ей хватит.
Она открывает мысленный нескончаемый чат и пишет тому-кто-понял-бы – тоже мысленно.
Потом добавляет.
И жмет «Отправить».
– Да, мама!
Что мама говорит, не разобрать, слышны лишь отдельные звуки, пунктир в музыке, громыхающей в такси. Вообще, Женя не против электронщины, Женя всеядна, но сейчас из-за электронной долбежки не слышно даже мыслей.
– Мама, я тебя не слышу, подожди! – говорит она, накрыв трубку ладонью, и кричит водителю: – Простите! Вы не могли бы сделать потише?
Водитель не слышит, он смотрит на дорогу, пришлепывает ладонью по рулю.
– Простите!
Нет, не слышит. Женя трогает его плечо и вжимается в сиденье, когда водитель от неожиданности вздрагивает. Машина виляет.
– А, чтоб тебя! Ты что меня пугаешь? Въебемся же!
– Сделайте потише музыку, пожалуйста!
– Что?!
– Потише! Музыку!
– Блядь, и ради этого пугать… – Он делает музыку чуть тише. – Думать надо, ясно тебе?
