— Чего? Карьеру, говорите?! — Ермек еще больше сузил и без того узкие глаза, в голосе его прозвучал вызов. — Относительно пробки правы! Глупость, мальчишество — согласен. Повторять не буду. Обещаю. Но вот обещать не лезть на рожон, уж извините, не могу! И на карьеру мне наплевать! Я не бессловесный исполнитель директив и инструкций. Я буду действовать прежде всего так, как подсказывает совесть, а не юлить и изворачиваться. Я приехал сюда работать, а не делать карьеру. Вот так!
Лицо его было напряженным, губы вздрагивали.
— Не петушись! — разозлился Антонов. — Мы сегодня все здесь не в гостях, а на работе. И работать нам надобно хорошо. А у тебя сейчас брак получился. Дипломату рот нужен для разговоров, а не для открывания бутылок.
По плану в половине десятого у фонтана должны были выступать запорожцы. Заранее установленные в саду громкоговорители объявили о предстоящем концерте, и все потянулись к фонтану. Антонов искал габонского консула, куда он делся? Надо «подтолкнуть» визу корреспонденту ТАСС. Только что голова габонца мелькала в толпе и вдруг затерялась, гостей сегодня невпроворот, наверняка больше, чем приглашали. Взгляд Антонова задержался на рослой африканке, стоящей в плотном окружении черных и белых мужчин. Он сразу узнал ее. Это была Уми Нвибе — первая в истории этой страны эстрадная певица, первая дикторша местного телевидения, которое недавно начало действовать в Дагосе. Нвибе была одета в свободного покроя европейское платье, обнажавшее спину с такой бархатистой коричневой кожей, что хотелось до спины дотронуться, как до экзотической невидали. Видимо, в ее жилах была примесь европейской крови, которая чуть осветлила кожу, удлинила и выпрямила волосы, что позволило Уми соорудить европейскую прическу с большим пучком на затылке. В лице ее торжествовала женственность — нежный овал щек, крупные, детски кроткие глаза, которые вопиюще противоречили ярким греховным губам. В одной из местных газет писали, что со дня начала работы асибийского телевидения Уми Нвибе вторглась во многие семьи, имеющие телевизоры, разрушительницей семейных основ, злой разлучницей, заставив мужчин бросать на три вечерних часа все дела, все семейные заботы. Недаром сейчас на приеме вокруг Уми Нвибе толклось столько мужчин всех мастей и возрастов.
— И ты тоже! — услышал Антонов голос за спиной. — Ну и бабник! Прямо-таки пожираешь глазами певичку.
Это был Камов.
— А я и не отрицаю, — весело отозвался Антонов. — Да, бабник! Только не волокита, а эстет. Встретить по-настоящему красивую женщину — редкая удача. Это же все равно что дар природы. Ты же сам говорил.
Камов шутливо погрозил пальцем.
— Говорил, не отрицаю! Сегодня на приеме три красавицы: твоя жена, вот эта Нвибе и, конечно, Екатерина Иннокентьевна. Я только что ее видел. Глаз отвести нельзя.
— Почему ты опоздал? — перевел разговор Антонов. — Я уж волноваться начал.
Камов погасил улыбку, склонил большую голову, задумчиво взглянув на свои ботинки.
— Дела были…
— Серьезные?
Камов вынул изо рта недокуренную и давно погасшую сигарету, бросив ее в траву.
— Вполне серьезные. Помнишь, по моей просьбе ты наводил справки в Алунде о коллекторе бывшей французской экспедиции?
— Конечно, помню. Его зовут, кажется, Квеку Ободе.
— Звали…
— Что?
— Звали! — повторил Камов. — Я только что из министерства. Вчера Ободе нашли в кювете на дороге из Алунды. Он был раздавлен колесами машины…
Они помолчали.
— Действуют! — подытожил Антонов.
В той стороне сада, где фонтан, раздались аплодисменты. На площадку перед фонтаном вышли запорожцы и своих броских, невиданных в этих краях украинских нарядах.
— Ты что-нибудь ел сегодня? — спросил Антонов. — Только честно.
Камов мотнул головой:
— Не ел и не хочу! — Он снял очки, широкой пятерней медленно, будто с натугой, провел по лбу, щеке, подбородку, словно стягивал с лица что-то липкое, тесное, чужое. — Не хочу! — Взглянул куда-то в сторону, поверх людских голов. — Понимаешь, Андрей Владимирович…. Как тебе растолковать… Не по себе мне что-то. Хотя я и ни при чем, но косвенно человек погиб… по моей вине.
Антонов положил руку ему на плечо:
— Вот уж глупость. Ты это выбей из головы. Так можно бог знает что на себя навесить.
Камов поднял голову:
— Знаешь что, я, пожалуй, пойду выпью рюмку водки.
Тихая музыка, которую источали запрятанные в ветвях деревьев громкоговорители, вдруг прервалась, раздался щелчок и вслед за ним молодой, по-петушиному напористый голос Войтова:
— Мадам и мосье, товарищи…
Концерт начинался. Гости еще плотнее сгрудились возле травяного газона у фонтана, который служил артистам сценой. К микрофону подошла круглолицая девушка с уложенными вокруг головы тяжелыми косами, профессионально бойко прокричала:
— Здравствуйте, дорогие хозяева и дорогие гости! Поздравляем вас с праздником Великого Октября! Начинаем наш концерт исполнением старой русской революционной песни «Смело, товарищи, в ногу!».
