— Думаю, благодаря научной работе она смогла примириться с жестокой реальностью.
— А ты?
— Я плакала, — просто ответила Морриган. — Много и долго. — Она помолчала. — И плачу до сих пор.
На какой-то миг ее лицо утратило холодную, ироничную маску. Такой ранимой Габриель увидел ее впервые. Он сочувственно погладил Морриган по руке. Ее пальцы дрогнули под его ладонью, а зрачки расширились. У него перехватило дыхание. Вдруг Морриган посмотрела на дверь. Габриель повернулся.
На пороге стояла улыбающаяся Минналуш. Улыбка предназначалась обоим — верный знак, что ее гнев угас.
— Прости меня, сестренка.
— И ты меня, — вздохнула Морриган.
Минналуш перевела взор на Габриеля.
— Если мы пообещаем быть паиньками, останешься на обед?
Он заколебался.
— Пожалуйста.
— С удовольствием, — облегченно выдохнул он.
— Отлично. — Минналуш взяла Габриеля под руку и понизила голос до заговорщицкого шепота: — Сегодня утром я испекла волшебный пирог.
— Волшебный?
— Да. Кто съест кусочек, тот станет умным, сексуально привлекательным и сможет читать чужие мысли.
— Я думал, что уже обладаю всеми этими качествами.
— И главное, ты невероятно скромен. — Морриган взяла его под другую руку. — Минналуш что-нибудь говорила про скромность?
Все трое расхохотались. Неприятный осадок в душе Габриеля улетучился. Он дружески обнял сестер. Бок о бок они вышли в сад, где сумерки уже сделали голубое небо алым.
Вернувшись домой поздно вечером, он включил компьютер и через удаленный доступ открыл дневник.
Сегодня, когда Г. положил руку мне на поясницу, я отозвалась на его прикосновение всем телом. Заметил ли он? Меня вдруг обдало жаром, подмышки вспотели, ноги стали ватными. Именно на это самое место кладет ладонь мужчина, пригласивший даму на танец, побуждая ее — нежно и в то же время твердо — подчиниться ему. И, словно в танце, мне захотелось прижаться к нему, ощутить его напряженные чресла, двигать бедрами в такт музыке, почувствовать, как разгорается желание, сдерживаемое условностями танцевальных движений.
Я видела, что М. наблюдает за мной, и не только из-за нашей сегодняшней ссоры. Она уже поняла, что меня влечет к Г. Может быть, она волнуется, что я дрогну и не смогу дать Г. его истинное имя? Или просто ревнует?
Я ничего не могу с собой поделать, все время думаю о том, каковы на вкус его поцелуи, представляю, как он лежит на мне, распростершись в изнеможении, придавив меня тяжестью своего тела…
Габриель встал, вышел на балкон и до боли в суставах стиснул перила. Сердце колотилось, как будто он только что пробежал стометровку. Он устремил взор в темноту, омытую светом огней.
Любовь моя, кто ты?
Глядя на инструктора по йоге, который опять вырядился в свое горошковое пончо, Габриель подавил вздох. Он потратил уйму времени, и все без толку. Откровенно говоря, Габриель начал терять энтузиазм. Ариель оказался не самым интересным собеседником, а вставать ни свет ни заря каждый вторник было утомительно. Вчера вечером Габриель, как обычно, допоздна засиделся у сестер Монк. Можно считать, что, заведя будильник на шесть утра, он совершил подвиг. Вероятно, сегодня он бросит проект, а жаль. Габриель искренне рассчитывал на удачу.
Тренер по йоге жаловался на трудности по работе. Габриель слушал вполуха, пытаясь припомнить, не осталось ли в его кабинке таблеток нурофена. Он мучился жуткой головной болью. В самом деле, не стоит так увлекаться ягодным вином Морриган; у него уже вошло в привычку по вечерам опрокидывать стаканчик-другой этого напитка.
Габриель вернулся к беседе:
— Извини, о чем ты только что говорил?
— О том, что компания, в которой я работаю, решила установить в кафетерии для служащих сетевые разъемы, чтобы работники могли иметь доступ к корпоративной сети в течение обеденного перерыва. Ну не свинство ли? Теперь мы должны работать и во время еды! Даже сэндвич спокойно съесть не дадут.
Эврика!
— Сетевые разъемы, — медленно повторил Габриель, пристально глядя на инструктора.
— Вот именно. Заставлять людей работать во время ланча — стыд и позор!
