Афонька же, натерпевшийся в тот день страху, наоборот, всю жизнь потом радовался, что не стал ойуном. Он видел двух-трех последних шаманов в глубокой старости – несчастные это были люди, издерганные, озлобленные, неприкаянные. Так в одиночку и умерли в своих балаганах. Правда, это были «черные» шаманы. Говорят, такие шаманы в молодости, обретя огромную силу и собрав вокруг себя духов, какое-то время действительно властвуют над ними, заставляя выполнять любые приказы и прихоти, но постепенно духи сами берут над ними власть. Так всегда бывает, если ойун вершил с их помощью не совсем праведные дела, приносил кому-то зло, кого-то «съедал». Тогда в старости уже духи командуют им. Как говорится, сев ему на шею и запустив когти в спину, требуют от ослабевшего шамана новых и новых жертв, чтобы вдоволь насытиться. У «белых» шаманов старость не такая, их духи не терзают, но для этого надо всю жизнь творить только добрые дела, обращаться за помощью только к светлым божествам Верхнего мира и не иметь никаких дел с исчадиями тьмы Нижнего мира.
– А какой шаманкой была Удаган-Акулина? – поинтересовалась Верка, знобко ощущая мурашки на коже и поеживаясь от рассказов Афанасия.
– Белый да белый. Шибко хороший удаган. Люди да много помогал. Только обижай не надо. Мертвый удаган обижай не надо. Даже огонь-пожар мертвый удаган не трогай, мертвый ойун не обижай. Вокруг могила обходи. Люди тоже удаган обижай не надо…
– А как ее, мертвую-то, обидишь? – не совсем поняла Верка.
– Однако, обижай можно. – Афанасий опять махнул рукой в сторону своего зимовья. – Там, на гора, старый порт есть. Самолетка раньше летай, теперь давно не летай. Там, на гора, Удаган-Акулина давно лежи, много лет лежи, все сверху смотри. Никому не мешай. Лагерный начальства хоти порт на гора строить, старики ему говори – нельзя. Много раз говори, много раз не слушай. Сабсем рядом Удаган-Акулина сланик руби, земля ковыряй-равняй. Шибко плохо! – Афанасий осуждающе покачал головой, затянулся папиросой и надолго умолк, погрузившись в свои переживания.
– Ну, и что, чем все закончилось? – Верка не вытерпела затянувшейся паузы.
Афанасий не откликнулся, но тихо подошедший из своей палатки за чаем Белявский вдруг из-за спины Верки продолжил за каюра:
– А закончилось все большими неприятностями.
Верка вздрогнула и даже ойкнула от неожиданности, резко повернулась к Белявскому.
– Напугали вы меня, Игорь Ильич!.. А вы что, тоже эту историю знаете? Откуда?
– Да один наш ветеран мне рассказывал. Он сперва тут в лагере десять лет отмотал, а потом уже в геологии работал. Божился, что все это чистая правда, хотя, на мой взгляд, больше все-таки на легенду похоже. Ну а непосредственных участников событий теперь уже не отыскать.
– Мой отец сама все видал, – возразил наконец-то вернувшийся из своих размышлений Афанасий.
– Вполне возможно, – не стал спорить Белявский, – но ведь его-то тоже давно нет.
– Нету, – подтвердил Афанасий, еще раз вздохнув, – лагерь забрал.
– Так вот, – продолжил Белявский, – в день открытия взлетной полосы, когда уже комиссия гулаговская из Усть-Неры приехала ее принимать, там, внизу, в речке утонул бригадир строителей. Не заключенный – вольнонаемный. А это уже была неприятность. Но, как оказалось, не главная. Самолет с комиссией сел-то нормально, но, когда летчик собрался его запустить, чтобы еще раз попробовать полосу, мотор напрочь отказался заводиться. Бортмеханик стал проверять, глаза выпучил – сразу три серьезные поломки нашел. Никогда такого не было. Ну, еще одна неисправность – бог с ней, но чтоб сразу три!
– Правильно говори, однако, шибко ломался самолетка, – подтвердил Афанасий.
– Ну, вызвали по рации второй самолет с запчастями, – продолжил Белявский. – А дело уже к вечеру, пересадили в него побыстрее комиссию – и на взлет. Да только не тут-то было. Полосу-то с запасом строили, благо труд дармовой, зэковский, ну и отмахали почти на километр. А «Антошке» для взлета четырехсот метров вполне хватает. И представляешь? – Белявский, что называется, войдя в тему, не смог удержать эмоции. Он блеснул почти восхищенными глазами, обращаясь к Верке: – Представляешь? Самолет разбегается по полосе, мотор орет на полных оборотах, летчик изо всех сил тянет на себя штурвал, а колеса никак не отрываются. Будто их кто-то приклеил. Так они и проехали весь километр, выскочили за полосу и воткнулись в стланики. Хорошо хоть живы все остались. Но самолет, конечно, побили. Пришлось еще один, уже третий по счету, вызывать. А у летчика, который так ничего и не понял, стала ехать крыша. Он потом, говорят, с полгода лечился.
– Сеп-сеп, та-ак, – поддакнул каюр.
– И вот тут главный анекдот. – Глаза Белявского заблестели уже весело, он иронично улыбнулся: – Наши убежденные атеисты, наши доблестные энкэвэдэшники не на шутку испугались. Когда прилетел самолет, никто не захотел в него садиться, мол, не смертники же мы. Собрали всех стариков, покаялись и попросили что-нибудь сделать.
– Шибко просили, отец говори, – вставил Афанасий, тоже не без удовольствия, заметно посветлев лицом.
