— Но то, что они скучали — хороший знак, — проговорил Николас задумчиво. — Это значит, что наш «Тропик» летает бодро, внештатных ситуаций не было. Признаться, я беспокоился. Корабль старый.
— Это хороший корабль, — сказал Эрвин.
— Да, — Николас вздохнул. — И лучшие три недели в моей жизни.
— В моей тоже, — серьёзно ответил Эрвин.
Николас поднялся с кресла. Эрвин притянул его к себе, поцеловал, и Николас прижался к горячей груди, закинул руки Эрвину на плечи. Эрвин расстегнул на нём рубашку, распахнул её; от соприкосновения кожи с кожей продрала дрожь от макушки до пяток. Николас тихо застонал и закрыл глаза. Руки Эрвина бродили по его спине, Эрвин целовал его в шею, слегка прихватывая кожу зубами. Николас обхватил ладонями его голову и поцеловал его в губы, крепко, раскрыв ему рот языком. Подался вперёд, ощущая твёрдые, как камень, мышцы пресса и напрягшуюся плоть под ними.
— Ещё сутки, — проговорил Эрвин. Дыхание его участилось.
— До посадки на платформу. И ещё неизвестно сколько до того, как нас пригласят вниз, — Николас уткнулся лицом в его плечо. — Но я уже хочу лететь обратно…
Спокойное время кончилось. Они ловили последние минуты своего медового уединения, остро сознавая, что так, как было — уже не будет. И последние крохи, последние капли тающей сладости казались ещё слаще.
…Эрвин выгнулся, его чёрные как вишни глаза закатились, на шеё выступили жилы. Пальцы железными скобами сжали запястья Николаса, ноги крестились у того за спиной, на несколько секунд он перестал дышать — и, наконец, расслабился. В тот же миг Николаса сотрясла дрожь, и жаркая волна пробежала по телу, одарив радостью и бессилием.
Николас сполз на пол, ткнувшись лбом в эрвиново колено. Эрвин перевёл дыхание, сел на постели и поднял его за плечи, притягивая к себе.
— Знаешь, что я думаю? — пробормотал Николас.
Эрвин что-то неразборчиво выдохнул, целуя его.
— Хорошо, что мы… всё поняли до отлёта, — продолжал Николас, упрямо уворачиваясь от поцелуев в губы.
— А ещё раньше бы — ещё лучше.
— Нет, я о другом… я бы уж точно не стал брать с собой смазку… хотя, — Николас фыркнул, — на круизном лайнере должны быть такие вещи.
Лицо Эрвина на миг стало невыразительным. Он недоумённо моргнул. Потом коротко помотал головой, отказываясь размышлять о комплектации круизных лайнеров, и втащил Николаса к себе на колени. Откинулся на спину, опрокидывая Николаса на себя сверху, провёл, плотно нажимая, ладонями по его спине от шеи, по бёдрам… Николас укусил его за плечо.
— Подожди, — шепнул он. — Давай позавтракаем.
Есть они иногда спускались в кафе-столовую лайнера, но сейчас не стали, и манипулятор доставил заказ в гостиную их люксовых апартаментов. Завтракали в молчании. Взгляд Николаса против воли то и дело устремлялся на голографический экран, по которому, безмятежное и страшное, медленно шествовало Сердце Тысяч. Николас думал, что экран надо бы отключить, он совершенно не нужен сейчас — но почему-то не отключал.
— Ты беспокоишься, — сказал, наконец, Эрвин.
— Да.
— Из-за Йеллена?
Николас помолчал.
— Я смотрел запись несколько раз, — сказал он тихо. — Сначала, ещё на Циа, я решил, что Неккен хочет что-то от нас получить. То, что нельзя взять силой. Я долго ломал голову над тем, что это может быть. Потом я подумал, что Йеллен с этой своей записью имел цель ещё и унизить нас. И я окончательно запутался. Он не может требовать, но не собирается и просить. Я не понимаю. Это меня пугает.
Эрвин смотрел на него пристально, внимательно. Потом чёрные глаза стали отстранённо-холодными и словно обратились внутрь: Фрайманн размышлял. Наконец он вздохнул, поднялся с кресла и подошёл к Николасу.
— Йеллен тебе скажет, — проговорил он.
Он присел на подлокотник, погладил Николаса по голове, обнял за шею крепкой тёплой ладонью. Николас поцеловал ладонь и обернулся к Эрвину. Тот выглядел печальным, но излучал спокойствие.
— Я знаю, — кивнул Николас. — Но у меня будет очень мало времени на размышления.
— Ты ответишь ему, что тебе нужно время на размышления.
Николас поморщился и отвёл взгляд.
— Дело в другом, — утвердительно сказал Фрайманн.
Николас не ответил.
Эрвин опустился на колени, облокотился о боковину кресла, сплёл пальцы в замок. Теперь он смотрел на Николаса снизу вверх, и Николас обнял его за шею ответным жестом.
— Это нормально, — сказал он. — Не важно, что ты чувствуешь. Важно, что ты выполняешь свой долг.
Николас закрыл глаза. Эрвин взял его за руку, приложил ладонью к своей щеке.
— Я боюсь, — признался Николас шёпотом.
— Бояться не страшно. Когда ты боишься — ты осторожен. Страшно впадать в панику.
Николас нервно, коротко хохотнул. Рот его исказился в кривой усмешке.
— Кажется, я к этому близок.
Эрвин подавил вздох и встал.
— Если так будет на переговорах — делай «унисон десяти флейт». Как я тебя учил. Но сейчас не так, как будет. Я тебя знаю. Когда ты работаешь, ты концентрируешься без всякой ки. Сейчас времени слишком много. Неопределённости слишком много. И сил много. Их нужно потратить.
