Гермиона протянула руку и встретилась с рукой женщины, как будто та была её отражением, а разделяла их зеркальная гладь. Гермиона попыталась улыбнуться, и женщина улыбнулась в ответ, причём стало видно, что у неё точно такие же зубы с едва заметной щёлкой между верхними резцами, такие же губы, а ещё — очень похожий подбородок, знакомый овал лица. И, разумеется, глаза: женщина смотрела на Гермиону её собственными карими глазами, только вокруг них виднелись совсем другие, лучистые морщинки, а переносицу не прорезала угрюмая вертикальная складка.
— Собирать, — еле слышно ответила женщина и добавила: — Удачи, Гермиона.
— Спасибо, Гермиона, — ответила она и провалилась в черноту.
В себя пришла резко, рывком. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, из носа действительно хлестала кровь.
— Мордред! — прошипела Гермиона, с трудом нащупывая волшебную палочку и останавливая кровотечение. На большее колдовство сил не было, поэтому флакончик с восстанавливающим зельем она нашарила руками, едва не смахнув при этом с тумбочки. Пробка не хотела выходить и застревала, но Гермиона все-таки вытащила её, опрокинула в себя содержимое флакончика, тяжело выдохнула и повалилась обратно на кровать. Склянка от помрачающего разум зелья лежала рядом, больно впиваясь в бок.
«Вагнер убил бы меня», — вяло подумала Гермиона, закрывая глаза, но не испытывала ни капли сожаления. Подобного рода самотерапию менталисты не одобряли, считая занятием опасным и неразумным, но Гермиона знала, что не найдёт в себе силы на визит к другому специалисту. Не сможет сесть в кресло напротив чужого человека и впустить его в свой разум. Забавно, что даже наедине с собой она предпочла разговор ментальному сканированию.
Конечно, сейчас стоило бы встать с постели и записать весь разговор, но на это явно не было сил, поэтому она просто очистила сознание и погрузилась в крепкий, хотя и не очень здоровый сон.
Утро наступило неожиданно поздно, когда в окно уже ярко било солнце, а «Темпус» показал половину второго. Так долго Гермиона не спала, наверное, уже много лет.
Голова казалась тяжёлой, но после прохладного душа слабо заработала. Вспомнился вчерашний опыт, за который любого студента Академии засадили бы за строчки, как первокурсника, а потом отправили бы писать горы рефератов о недопустимости самолечения с использованием зелий без наблюдения второго менталиста. Вспомнились и результаты: странная встреча с самой собой и разговор, напоминавший что-то среднее между визитом к маггловскому психологу и чаепитием в компании Болванщика (2) и Мартовского Зайца.
Как бы то ни было, об этой встрече Гермиона не жалела. Что-то глухое, давящее в груди, как будто стало легче. Она подошла к зеркалу и вгляделась в своё отражение, так, словно никогда раньше его не видела.
Где-то в глубине души Гермиона представляла себя девчонкой с неуправляемой копной кудрей, раздражавших ежесекундно, с тощими коленками и огромными синяками под горящими очередной безумной идеей глазами. Женщина в зеркале напоминала её только отчасти: синяки были на месте, как и худые колени, и узкие плечи, и длинная шея. От копны давно ничего не осталось, но короткая модная стрижка не выглядела опрятной — сверху волосы торчали дыбом, у висков — топорщились. Ранние мимические морщины уже обозначили на её лице все тонкости характера, и Гермиона легко могла представить себя в старости: на диво непривлекательная получалась картина.
В юности упрямый, подбородок стал тяжёлым, углы рта уже опускались вниз, а узкие складки возле них показывали, как мало и редко она улыбается. Морщины вокруг глаз тоже были некрасивыми, от середины каждого века наружу шли тонкие тёмные стрелки, отчего всё лицо приобретало унылое выражение. Цвет лица довершал картину: землистый, бледный, отдающий зелёным, нездоровый. Глаза уже не горели ничем, в их глубине потух (как давно?) огонёк жизни.
— Может, причешешься? — спросило зеркало, давно уже не подававшее голоса.
Вместо того, чтобы последовать этому совету, Гермиона сделала шаг вперёд и прижалась к стеклу носом, всматриваясь в самую глубину глаз зазеркального двойника. Она не знала, чего хочет в них найти, возможно, ту самую искру.
А потом, не давая себе времени передумать, метнулась к шкафу, вытащила омут памяти и принялась сливать, одно за другим, десятки воспоминаний. Это нужно было сделать сию же секунду, до тех пор, пока решимость не оставила её. Логика подсказывала, что начать следовало бы с наиболее трудной из определённых проблем — с вины за смерть Рона, — но Гермиона знала, что не справится с ней, во всяком случае, не сейчас. И пусть это было глупо: браться за самое простое и безболезненное, отодвигая в сторону то, что день за днём разрушает изнутри — в этом был смысл. Пусть хотя бы один вопрос не свербит в сознании.
