Вместо того, чтобы взять его в руки, Гермиона присела на подоконник и выглянула в окно, не заботясь о том, что может замерзнуть. Сегодня снова шел снег — мокрый, липкий и тающий на асфальте. По улицам суетливо спешили люди. Лиц разглядеть было нельзя, да и костюмы терялись за белой снежной пеленой — безликие, безымянные существа, населяющие Лондон и поддерживающие жизнь в его древнем теле.
Гермиона давно не чувствовала себя частью города, не сливалась с толпой, не гуляла по улицам. В сущности, она много чего не делала очень давно. Не читала книг для удовольствия — только по исследованиям. Не выпивала с кем-нибудь, в хорошей компании. Не была на море (уже семь? восемь лет? Больше — с окончания Академии). На краю сознания мелькнул образ Той Гермионы. Она гордо вскинула голову, тряхнув кудрями, и исчезла. А настоящая сильнее высунулась в окно, не замечая, что начинает дрожать от холода. Ей вдруг очень захотелось оказаться одним из прохожих — спешить себе по делам или домой с работы, кутаясь плотнее в пальто или натягивая на голову капюшон куртки, ругать погоду, составлять мысленно план дел на вечер или предвкушать встречу с друзьями.
Интересно, думает ли о чём-то подобном Майкрофт Холмс, сидя на заднем сидении своего чёрного автомобиля рядом с телохранителем? Разумеется, нет. Майкрофт Холмс точно знает, зачем живёт, и эта цель делает его жизнь осмысленной, куда более настоящей, чем у любого из прохожих. И, пожалуй, рутина обычных людей вызывала в нём отвращение. А Гермиона отчаянно её желала.
Она глубоко вздохнула. Нужно было выбросить из головы весь этот бред и прочесть письмо — в нём не могло быть ничего страшного. Она не станет бояться писем.
Конверт скользнул ей в руку. С сухим треском сломалась печать.
Внутри лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Гермиона развернула его и с первого взгляда узнала почерк — этот безупречный наклон, старомодные завитушки над буквами. Но вместо страха её накрыла злость — безумная, нездоровая, словно бы рвущаяся наружу неконтролируемая сила, которую даже осознать не удавалось.
Если бы отправитель письма сейчас был рядом, от него не осталось бы даже головешек — злоба сожгла бы его быстрее любого заклинания. Края листа начали тлеть, руки Гермионы заходили ходуном, мебель вокруг задребезжала.
Если Драко Малфой решил запугать её…
Гермиона шумно выдохнула сквозь стиснутые зубы, принуждая себя успокоиться. Если Драко Малфой решил запугать её, то помоги ему Мерлин и все боги. Его жалкая писанина не заставит её бояться. Она просто прочтёт его письмо и, если в нём будет хотя бы одна оскорбительная строчка, хотя бы одна дерзость, она заставит Малфоя сожрать его целиком, с конвертом и печатью.
Не колеблясь более ни секунды, она почти с жадностью набросилась на ровные строки.
«Моя дорогая Гермиона, — писал Малфой, — надеюсь, это обращение не покажется тебе оскорбительным после ночи, которую мы с тобой провели, — океан затопил сознание, скрывая гнев, — к сожалению, охватившая нас обоих страсть…», — и злоба, и решимость покинули её мгновенно, прилив закончился, океан отступил, обнажая камни, покрытые водорослями и умирающими медузами.
Письмо вылетело из ослабевших пальцев и упало на ковёр, но Гермиона, окаменев, не наклонилась за ним. Кажется, она знала, что прочтёт. Наверняка где-то в гостиной была припрятана колдокамера, а если нет — Малфой мог получить неплохие кадры через Омут памяти.
Скандал получится великолепный. Прессе не будет важна правда, она поверит сплетне и раздует историю про то, как Гермиона Грейнджер легла в постель с Пожирателем Смерти. Гарри, конечно не отвернётся, скорее уж действительно постарается что-то предпринять, но остальные члены Отряда Дамболдора наверняка сочтут её любовницей Малфоя, сторонницей консерваторов и предательницей их идеалов. Она, по сути, останется одна — ни друзей, ни сторонников. Гарри — не в счет.
Простой такой, примитивный шантаж. И, конечно, в конце письма будет условие — требование сделать что-то особенное, чего не сделал бы никто другой. Взять под «Империус» Гарри Поттера, к примеру. Или исследовать чей-то разум. Может, раздобыть какие-то наработки Отдела тайн.
Захотелось смеяться.
Её репутация была уничтожена год назад, когда Визенгамот её осудил, а пресса растрезвонила на весь мир о преступлениях подруги Гарри Поттера. Все, кто хотел ее осудить — сделали это еще тогда. Малфой ошибся, думая, что парочка грязных снимков что-то изменит. Если хочет — пусть печатает их на плакатах. Пусть кричит об их связи на каждом углу, если захочет.
— Акцио, письмо, — беспалочковое заклинание сработало, и листок скользнул обратно в руку.
