«Вот это да! – поразилась я. – Тогда мне и не достучаться до нее… Если уж своих не жалко…»
– Может, им обеим лучше умереть, чем так жить, – пробормотала она.
И тут я заметила у нее татушку на ноге, выглядывающую из-под халата. Это была прекрасная морда хаски.
– А я хотела создать собачий приют… В моем доме нашлось бы место многим бездомным собакам.
В первый раз Мамонова взглянула мне прямо в глаза, и, честное слово, ее взгляд засветился надеждой. Даже губы дрогнули, хотя улыбки не получилось.
– Ты приютишь тех, кого обидели люди?
Я кивнула, выжидая. Если уж собаки не помогут, то вообще никто…
– Сейчас ты говоришь правду? – уточнила она, подумав.
– Абсолютную. Могу поклясться чем угодно. Я уже нашла двоих помощников… Не хочешь присоединиться к нашей команде?
У нее вдруг затрясся подбородок, и она быстро закрыла лицо руками. Похоже, ее никогда не приглашали ни в одну команду…
– Ты серьезно? – донеслось из-под сомкнутых лодочкой ладоней.
– Как никогда.
Она опустила руки, и я заметила отчаяние в ее глазах:
– А их не сожгут?
– Собак? Ты что?!
– Всех пытаются сжечь…
Я насторожилась и попыталась присесть с ней рядом, но Мамонова протестующе замахала руками и промычала что-то невнятное. Отступив, я все же спросила:
– О ком ты говоришь? Кого сожгли?
Но отчего-то она уже замкнулась, уставилась в пол, и было ясно, что сейчас ее уже не разговорить.
– Слушай, – сказала я беспечно, – мне нужно разнести остальные лекарства. А ты пока попробуй уговорить тех, кто выходит с тобой на контакт, не уничтожать Землю. На ней живет много хороших собак.
Остальных животных я на всякий случай не стала упоминать – вдруг она ненавидит кошек? Или насекомых? С такими, как она, нужно действовать осторожно, как на минном поле.
Прежде чем покинуть палату, я выяснила, что Мамонову зовут Таней. Потом разбудила ее соседку и скормила ей таблетки, засыпав прямо в рот и дав водички. Пока я проделывала это, Таня просто не отрывала взгляда от моего лица и вспыхнула от радости, когда я подмигнула ей, обернувшись в дверях, словно мы были с ней в сговоре.
Черт его знает, зачем я рассказала ей о своем приюте? Может, у меня самой пограничное состояние, потому-то угроза планете и показалась мне вполне реальной? Или просто стало жаль эту девчонку, которая, судя по всему, не особо нужна матери с сестрой? А мне ли не знать, каково ощущать вселенское одиночество… У меня хотя бы Артур был.
Вспомнив о нем, я спохватилась, что занимаюсь чем угодно, только не расследованием, в котором взялась помочь. И, быстренько раздав остальные таблетки, решила подобраться к Надежде Владимировне поближе. На вид ей было хорошо за сорок, она вполне могла водить дружбу с Кузьмичевой. Как говорил Артур: после тридцати возрастные различия стираются.
Хоть эти женщины, строго говоря, и не принадлежали к одному поколению, но обе родились в Советском Союзе, а это в последнее время стало прямо-таки роднить людей. Им помнилось только хорошее, чего полно было в их детстве и чему я втайне завидовала. Они могли свободно носиться по дворам до темноты, не боясь педофилов и прочих уродов. Им даже в голову не приходило стыдиться своей бедности, потому что родители их друзей также перехватывали трешку до зарплаты, и никого это особо не напрягало. У них было бесплатное обучение даже в вузах, и докторам тоже не приходилось платить. А главное, они верили, что их страна – лучшая в мире, и не было ни малейшего страха перед будущим. Вот чего нам всем не хватает сегодня…
Эту любимую струну я и тронула, вернувшись в сестринскую. На мое счастье, Надежда Владимировна находилась там одна, проверяла какие-то документы. За ее головой на стене я давно заприметила необычную елку из старых грампластинок, наверняка оставшуюся еще с новогодних праздников. Они не были испорчены – гвозди торчали в центральных отверстиях, какие имелись на каждом диске.
– У меня дома тоже есть несколько виниловых дисков, – сказала я.
Это было преувеличением: сохранился только один – ансамбля «Веселые ребята», которые в семидесятых спели любимую мамину песню «Все напоминает о тебе». Мама тогда еще не родилась, но ее бабушка часто грустила о ком-то, запуская пластинку, и она сама собой стала частью маминых детства и юности. А для меня – частью мамы…
Подняв голову, Надежда Владимировна не сразу сообразила, о чем это я, потом оглянулась, и лицо ее просветлело:
– Я разрешила оставить. Приятно посмотреть.
– Жалко, не на чем послушать…
– Вот и у нас ни у кого не осталось.
– А пожилых сотрудников нет? – поинтересовалась я невинно. – Может, у них сохранились проигрыватели.
Лицо медсестры померкло:
– Нет. Были до недавнего времени… А теперь больше нет.
Я изобразила озарение и спросила испуганно:
– А! Ой, я же слышала… У вас убили медсестру, да? И еще кого-то…
– Санитарку. Уже слухи поползли? – Она сдвинула брови. – Это плохо.
– Боитесь, что скажется на клинике?
Пристально посмотрев на меня, Надежда Владимировна кивнула на стул:
– Садись. А ты откуда узнала?
Присев на краешек стула, я открыто посмотрела ей прямо в глаза:
