— Ты скока денег сёдни принес? Опять четвертной? — завопила миссис Райлли. Она подскочила, быстро сунула руку в один из карманов форменного халата и извлекла оттуда яркую фотографию. — Игнациус!
— Отдайте немедля! — загрохотал тот. — Как осмелились вы запятнать это великолепное изображение своими грязными руками винной торговки?
Миссис Райлли снова всмотрелась в фотографию и закрыла глаза. По щеке ее покалилась слезинка.
— Я так и знала, когда ты начал эти сосыски торговать, что с такими людями якшаться будешь.
— Что вы имеете в виду — «с такими людями»? — сердито спросил Игнациус, пряча фотографию в карман. — Это блестящая злоупотребленная женщина. Говорите о ней с уваженем и почтением.
— Я вообще не хочу разговаривать, — всхлипнула миссис Райлли, не распечатывая глаз. — Иди к себе в комнату и сиди там, пиши свои глупости. — Зазвонил телефон. — Это опять, должно быть, мистер Леви. Он сёдни уже два раза звонил.
— Мистер Леви? Что понадобилось этому монстру?
— Он не захотел мне говорить. Ступай, самашетший. Отвечай. Сними трубку.
— Что ж, я определенно не желаю с ним разговаривать, — громыхнул Игнациус. Он снял трубку и измененным голосом, в котором богато играли мейферские[65] акценты, ответил:
— Аллоу?
— Мистер Райлли? — спросил мужской голос.
— Мистера Райлли здесь нет.
— Это Гас Леви. — На заднем фоне женский голос тем временем говорил:
— Посмотрим теперь, что ты ему скажешь. Еще один шанс коту под хвост, психопат сбежал.
— Мне несказанно жаль, — провозгласил Игнациус. — Мистера Райлли сегодня днем вызвали из города по одному весьма неотложному делу. В действительности же он пребывает в психиатрической лечебнице штата в Мандевилле. С тех пор, как ваш концерн так злонамеренно уволил его, ему приходится совершать регулярные поездки в Мандевилль и обратно. Все его эго изранено. Вы еще можете получить счета от его психиатра. Они довольно-таки ошеломляющи.
— Так он свихнулся?
— Неистово и окончательно. Мы провели здесь с ним весьма незабываемое время. В первый раз, когда он отправился в Мандевилль, его пришлось транспортировать в бронированном автомобиле. Как вам известно, его телосложение довольно величественно. Сегодня днем, тем не менее, он отправился в обычной патрульной карете скорой помощи.
— А в Мандевилле к нему пускают посетителей?
— Ну, разумеется. Поезжайте и повидайтесь с ним. Привезите ему печенья.
Игнациус шваркнул трубкой о рычаг, сунул четвертьдолларовую монету в ладонь все еще шмыгавшей носом матери и, переваливаясь с борта на борт, направился к себе в комнату. Открывая дверь, он чуть-чуть помедлил, чтобы поправить табличку «МИР ВСЕМ ЛЮДЯМ ДОБРОЙ ВОЛИ», которую когда-то прибил кнопкой к шелушившемуся краской дереву.
Все знаки указывали вверх; колесо его вращалось к небесам.
На Константинопольскую улицу налетел шквал возбуждения. Дикие трели свистка почтальона, фырчание почтового грузовика, тревожные вопли матери, крики мисс Энни, что почтальон перепугал ее своим свистом — все это прервало упорядоченную процедуру Игнациуса: он как раз одевался к первому митингу нового политического движения. Он подписал квитанцию о доставке и ринулся в свою комнату, не забыв запереть за собой дверь.
— Что там такое, мальчик? — спрашивала из прихожей миссис Райлли.
Игнациус посмотрел на манильский конверт, проштампованный «ЗАКАЗНАЯ АВИАБАНДЕРОЛЬ» и помеченный рукописными призывами: «Срочно» и «Спешно».
— О, Боже мой, — довольно вздохнул он. — Распутница Минкофф, должно быть, вне себя.
Он разодрал конверт и извлек письмо.
