— Девочки! — орал Дориан схватившимся в единоборстве Фриде и Бетти, чьи футболки уже влажнели от усилий. Они пыхтели, их бросало по всей комнате вместе с табуреткой, они размазывали друг друга о стены и раковину.
— Ладно, кончайте, — заорала Лиз подружкам. — А то люди подумают, что вы неотесанные.
Она схватила еще одну табуретку, влезла между соперницами и обрушила свое орудие на ту мебель, за которую боролись Фрида и Бетти. Девочки расцепились, табуретки с грохотом рухнули на пол.
— Тебя кто просил встревать? — ополчилась на Лиз Бетти и схватила ее за коротко подстриженные волосы.
Дориан, путаясь ногами в табуретках, попытался растолкать девочек и заставить их сесть за стол:
— А ну, сели и ведем себя пристойно, — рявкнул он.
— От твоей вечеринки смердит, — заявила Бетти. — Почему ничего не происходит?
— Чего ради ты нас пригласил, если мы только сидим в этой трёханой кухне? — потребовала Фрида.
— Вы там только буянить начнете. Сами же знаете. Я думал, пригласить вас из вежливости — это будет по-соседски. Мне тут никаких беспорядков не надо. Это самая приятная вечеринка — давно у нас такой не было.
— Хорошо, — прорычала Фрида. — Будем сидеть тут, как настоящие дамы. — И девочки в знак согласия ущипнули друг друга за руки. — В конце концов, мы — просто квартирантки. Иди полюбезничай с тем липовым ковбоем, у которого голос — как у Жанетт МакДональд[69], он еще как-то раз прикопался к нам на улице Шартр.
— Он чудесный и очень дружелюбный человек, — сказал Дориан. — Я уверен, что вас, девочки, он просто не заметил.
— Еще как заметил, — отозвалась Бетти. — Мы дали ему по кумполу.
— Ногой бы ему по надменным яйцам, — подытожила Лиз.
— Я вас умоляю, — с важностью произнес Игнациус. — Вокруг я вижу одну вражду. Вы должны сплотить ряды и выступить единым фронтом.
— Что это с ним? — спросила Лиз, откупоривая пиво, которым швырнула в Игнациуса. Взметнулась струя пены и омочила его раздутое райскими продуктами брюхо.
— Ну, все — с меня хватит, — разозлился Игнациус.
— Хорошо, — ответила Фрида. — Тогда отгребай.
— Кухня сегодня — наша территория, — сказала Бетти. — Мы и решаем, кто сюда заходит.
— Я определенно заинтересован в том, чтобы увидеть, какой херес подаст на первом предобеденном приеме женский корпус, — фыркнул Игнациус и заковылял к двери. Когда он уже выходил, в дверной косяк совсем рядом с его серьгой ударилась пустая пивная банка. Дориан последовал за ним и прикрыл за собой дверь. — Не могу себе вообразить, как могли вы решиться запятнать наше движение, пригласив этих скандалисток.
— Пришлось, — объяснил Дориан. — Если не пригласить их на вечеринку, они все равно ворвутся. А тогда они — еще хуже. На самом деле, с этими девочками весело, когда у них хорошее настроение, но недавно у них были какие-то неприятности с полицией, и теперь они на всех вымещают.
— Их следует отлучить от движения немедленно!
— Как скажете, Мадьярка, — вздохнул Дориан. — Личне мне девочек немножко жалко. Раньше они жили в Калифорнии, и великолепно проводили там время. Потом произошел несчастный случай — намадение на культуриста с Мускульного Берега. Они с парнишкой боролись по-индейски — на локотках, по крайней мере, так они говорят, а потом, кажется, все немножко вышло за рамки. Им буквально пришлось спасаться из южной Калифорнии и нестись через всю пустыню в своем великолепном немецком автомобиле. Я предоставил им убежище. Во многих отношениях они — чудесные квартиранты. Мой дом они охраняют лучше любого сторожевого пса. У них — кучи денег, они их получают от какой-то стареющей королевы кино.
— Вот как? — с интересом спросил Игнациус. — Вероятно, я поспешил дать им отставку. Политическим движениям следует раздобывать деньги, откуда только могут. Девушки, без сомнения, обладают неким шармом, незаметным под их джинсами и сапогами. — Он оглядел кипящую массу гостей. — Вы должны успокоить этих людей. Нам следует призвать их к порядку. Перед нами — дела наисущнейшей важности.
Ковбой, липовый сучара, щекотал какого-то элегантного гостя своей плеточкой. Черный кожан припечатал бившегося в экстазе гостя к полу. Отовсюду неслись вопли, вздохи, визг. Из фонографа теперь пела Лена Хорн[70]. «Умно,» «Свежо,» «Ужасно космо,» — почтительно провозглашала группа, собравшаяся вокруг фонографа. Ковбой оторвался от своих возбужденных поклонников и зашевелил губами в такт словам с пластинки, извиваясь по всему полу, точно шансонетка в сапогах и «стетсоне». С канонадой взвизгов гости снова обступили его, не оставив черному кожану для мучений никого.
— Вы обязаны все это прекратить, — крикнул Игнациус Дориану, который в это время усиленно подмигивал ковбою. — Помимо того факта, что я становлюсь свидетелем самого вопиющего оскорбления вкуса и пристойности, я уже начинаю задыхаться от вони железистых испарений и одеколонов.
— Ой, да не будьте вы такой серостью. Они же просто веселятся.
