– У тебя все в порядке? Как Наташа, Миша? – спросила она и, не дожидаясь ответа, понесла тарелки в кухню.
– Нормально, – отвечал Игаль материнской спине. – Работает. Служит.
Давид Михайлович благожелательно кивнул; впрочем, скажи Игаль «улетели на Марс», он отреагировал бы точно так же.
– Прекрасно, – вернувшись в гостиную, сказала мать. – А у нас тут на пляже новые навесы поставили. Такие удобные, ты даже не представляешь. Обязательно сходи посмотри. Мэрия предлагает путевки со скидкой. Круиз по Эгейскому морю. Мы с Давидом поедем. Они заходят на…
Доктор Островски слушал и не слышал, кивая в такт Давиду Михайловичу, то есть целиком положившись на проверенный годами тайминг «гражданина золотого возраста». Наконец в речи Нины Наумовны наметилась пауза, и Игаль поспешил вставить свою реплику.
– Мама, я тебе говорил, что у меня начинается шабатон. Это такой свободный субботний год с сохранением содержания. Помнишь?
Давид Михайлович кивнул.
– А? Да… – рассеянно проговорила Нина Наумовна. – Что-то припоминаю. Берта Львовна рассказывала, что у ее дочери такое же. Представляешь, она поехала работать в Ганновер, а там…
– Погоди, мама, – перебил Игаль. – Оставь ты эту Берту Леонидовну…
– Львовну.
– Да хоть Тигровну, – отмахнулся сын. – Я сейчас о себе говорю. Тебе что, совсем не интересно?
– Почему же, интересно. Просто Тигровна – армянское отчество. А Берта у нас Львовна. Ну, говори, что ты хочешь сказать. Нам с Давидом через полчаса выходить. Кружок тай-чи. Это открыли у нас совсем недавно, за счет мэрии. Я еще не уверена на сто процентов, но, по-моему, это помогает от…
– У меня на лбу хвост вырос.
– Что? – изумилась мать. – Что ты сказал?
– Ну, слава Богу! – саркастически произнес доктор Островски. – А я уж думал, ты меня совсем не слышишь, как Давид Михайлович. Правда, Давид Михайлович?
Архитектор благожелательно кивнул.
– Я договорился с Мадридским университетом, – продолжил Игаль. – Надо еще закрыть здесь некоторые формальности, но, в принципе, дело решено. Проект начинается через два месяца. Сначала я поеду туда один, Наташа останется здесь. А потом, если у Миши все будет в норме, присоединится и она. В любом случае я намерен прилетать сюда минимум раз в две недели, может, чаще. Это недалеко.
– Прекрасно, – отозвалась Нина Наумовна и посмотрела на настенные часы. – Это ведь то, что ты хотел, правда?
– Правда, – торопливо отвечал Игаль. – Но это еще не все. У меня есть к тебе вопрос. Пожалуйста, мама. Успеете вы на свой сту-чи.
– Тай-чи.
– Окей, тай-чи. Все равно успеете. Вопрос такой. Ты не помнишь, было ли у деда Наума тяжелое ранение в Испании?
Мать удивленно подняла брови и села к столу.
– Тяжелое ранение… – повторила она. – Я не уверена, Игорёк. Ты же знаешь, он ничего не рассказывал о своей службе и о своем аресте. Мама тоже никогда об этом не распространялась, хотя наверняка что-то знала. Мне только известно, что он сражался там в танковых частях или в пехотной интербригаде. А потом его оклеветали – припомнили службу под командованием Троцкого во время нашей Гражданской войны. Как будто Троцкий тогда не командовал вообще всеми.
– А до Испании? Кем он служил до Испании? Где работал?
– Служил… – пожала плечами мать. – Служил в Красной армии. Твой дед был красный командир… э-э… видимо, в танковых частях. А иначе как бы он попал в танковую часть у испанцев? Почему ты спрашиваешь?
Доктор Островски смущенно покачал головой.
– Да так… возникли некоторые вопросы. Ты уверена, что он не работал на НКВД?
– Что-о?..
Нина Наумовна встала, упершись в стол обоими кулаками. Давид Михайлович перестал кивать и испуганно воззрился на подругу своего «золотого возраста».
– Вот что, Игорь, – раздельно произнесла Нина Наумовна. – Ты можешь делать и говорить все что хочешь, но только не это. Я никому не позволю марать чистую память о моем отце. Не знаю, кто и что напел тебе в уши, но это безумие, нонсенс. Мой отец, твой дед, был святым человеком. Святым!.. НКВД! Это ж надо такое придумать! Как, ты полагаешь, он мог быть одновременно и диссидентом, и работником НКВД? Как?
Игаль тоже попробовал встать, что получилось только с третьей попытки из-за сопротивления ревнивой оттоманки. Мать осуждающе смотрела на него сверху, явно забыв и про мэрию, и про круиз, и про тай-чи.
– Ты права, мама, – сказал доктор Островски, выбравшись наконец из хищной диванной пасти. – Извини. Сам не знаю, что на меня нашло. Пожалуй, поеду. До свидания, Давид Михайлович.
Давид Михайлович облегченно кивнул. Чмокнув в щеку возмущенно молчащую мать, Игаль вышел на улицу. Шагая к машине, он думал, что, как ни начинай жизнь заново, как ни снимай, ни срезай, ни состругивай с души чешую, кожу, мясо прежних чувств и интересов, а внутри все равно непременно должно сохраниться что-то сугубо твое, неприкосновенное, не подлежащее никаким переменам. Вынь этот незаменимый кварцевый кристалл – и что тогда останется от часового человеческого механизма? Мертвечина, исцарапанный корпус, беспомощный набор стрелок, шестеренок и винтов…
