– У каждой женщины есть закадычная подруга, которой она рассказывает все, – назидательным тоном проговорила госпожа Брандт. – То есть вообще все, без остатка. Про мужа, про любовников, про клады и про покойников в шкафу. Рассказывает только ей – ни дочери, ни мужу, никому больше. Если найдешь такую бабушкину подругу – откроешь и бабушкин секрет. Сто процентов, верное дело. Поехали, профессор, а то еще опоздаем на рейс, что тогда ты соврешь своей любящей жене?
Телефон зазвонил утром, когда супруги Островски еще лежали в постели. Наташа судорожно схватила трубку – с момента мобилизации сына она воспринимала каждый звонок как потенциальную катастрофу.
– Алло!.. Алло!.. – выслушала ответ и, разом обмякнув, протянула трубку мужу. – Это тебя.
– Доброе утро, профессор! – на другом конце провода звучал бодрый голос Нины Брандт. – Поздно дрыхнете, этак недолго и приход Машиаха проспать.
– Чем обязан? – напряженно проговорил доктор Островски, поеживаясь под изучающим взглядом жены. – Что-то случилось на кафедре?
– На какой кафедре? А-а, понятно… это мы так конспирируемся… – госпожа Брандт с сомнением хмыкнула. – Ну-ну, успехов тебе в нелегком деле хранения семейного очага. Я звоню из архива Дома диаспоры. Ты можешь приехать?
– Прямо сейчас? Зачем?
– За Трудолюбовкой. Мне тут по хорошему знакомству нарыли материалов на целую диссертацию. Или на новый Нюрнбергский процесс – это тоже возможно. Твой так называемый «дед Наум» был бы суперзвездой на любом международном трибунале. Едешь?
– Постараюсь приехать.
– Да уж, постарайся.
Доктор Островски положил трубку и сел на кровати.
– Надо ехать на кафедру.
– Это она?
– Что? – переспросил Игаль. – Какая «она»? Это с кафедры.
Наташа презрительно покачала головой.
– Ты меня совсем за дуру считаешь? А смердящие духами вещи в твоем чемодане – их тоже кафедра провоняла? Какой же ты гад, Островский! Мишка в Ливане под пулями ходит, я ночами не сплю, а он со шлюхой по заграницам ездит! Сколько времени это продолжается? Ну что ты молчишь? Скажи уже что-нибудь, хуже не будет…
– Это не то… – выдавил из себя доктор Островски. – Это не то, что ты думаешь…
Глаза жены наполнились слезами.
– Знаешь, я просто ушам своим не верю. Я просто не верю, что это происходит со мной, а не в каком-то идиотском голливудском кино. Ты даже фразы те же самые выдаешь… Боже, какой ужас… какой ужас…
Она спрятала лицо в ладонях.
– Наташа, погоди, – страдальчески морщась, проговорил Игаль. – Я тебе все объясню. Мой дед Наум…
– Вон! – вдруг закричала Наташа из-под ладоней. – Пошел вон! Видеть тебя не могу! Вон!..
«Хуже не будет? – думал доктор Островски, гоня машину по приморскому шоссе. – Будет. Теперь все будет только хуже…»
Жизнь и в самом деле катилась в тартарары. Может, и права была мать – незачем ворошить прошлое. А может, и неправа, потому что невозможно жить без твердой почвы под ногами. Невозможно выстроить надежное здание на болоте, на зыбучих песках. Уж кому-кому, а специалисту по сопромату эта истина должна быть предельно ясна. Не из праздного любопытства стал Игаль тыкать палкой в разверзшуюся перед ним темную лесную нору. Он ли виноват в том, что яд выползающих оттуда отвратительных змей убивает не только прошлое, но и настоящее и, видимо, будущее?
Нина встретила его на вахте.
– Какой-то ты помятый, – сказала она, когда вошли в лифт.
Игаль не ответил, резко притянул ее к себе, жадными руками полез под юбку.
– Прямо здесь? – удивилась госпожа Брандт. – Подожди, зайдем в туалет. Там сейчас никого…
Минуту спустя в тесной кабинке он взял ее так же молча, резко и грубо, а она мычала, кусая губы и впившись зубами в ладонь, чтобы сдержать рвущийся из груди крик. Потом, отдышавшись и избегая смотреть друг на друга, курили на лестнице.
– Ну что, вернул веру в себя? – сказала наконец Нина. – В следующий раз предупреждай, когда такое найдет. Я трусы заранее сниму, чтоб не рвались. Хорошее белье денег стоит.
– Иди ты…
– Грубый неотесанный дикарь, – со вздохом констатировала она. – Насильник и захватчик, похититель сабинянок. Думаешь, я не понимаю, что происходит? Жена догадалась, так?
Он молча кивнул. Нина сокрушенно покачала головой.
– Все-таки вы, мужики, крайне примитивный народ. Все-то по вам видно, причем издалека… – она аккуратно загасила сигарету о край урны. – Пойдем в зал, читать про подвиги твоего псевдодеда. Там почти все материалы по-русски, хотя мне хватило и абстрактов на иврите.
До поздней осени 1918-го в Екатеринославе, занятом австрийцами, жили припеваючи. Российский голод здесь не ощущался вовсе. Обжорные лавки и рынок ломились от колбас, выпечки, овощей и фруктов; молоко продавали чуть ли не дешевле воды. Известия о революции в Германии и о предстоящей эвакуации оккупационных войск упали на головы жителей вместе с первыми холодами. И сразу закружилась адова круговерть лиц и событий: восстание Петлюры против правительства гетмана Скоропадского, набор в Добровольческую армию Деникина, угрозы большевиков, бесчинства крестьянских банд на просторах губернии, анархистская вольница батьки Нестора Махно в Гуляйполе.
