– Рассказал, – еще раз кивнула Жемчужникова. – Ему удалось растянуть следствие еще на полторы недели. Каждую ночь мама сообщала ему что-то новое об оригинале Наума Григорьевича Островского. Каждую ночь они репетировали, повторяли пройденное, учились быть Островским. А потом она подписала протокол. По его словам, мама поставила там свое настоящее имя, данное ей при рождении: Броха Маргулис, дочь Шифры и Мойше. На обратном пути в камеру ее повели другим коридором и казнили выстрелом в затылок.
Наташа возмущенно всплеснула руками.
– А он? Как уцелел он? И почему такие люди всегда выживают?
– Ну, он ведь предупреждал о своем заколдованном затылке, – улыбнулась Ревекка Ефимовна. – Хотя, скорее всего, его просто спасла начавшаяся война. Этапы поредели, а новой смены осужденных чекистов так и не дождались. Вот и уцелел. Колыма ведь тоже разная была. Для кого-то – кайлом на пятидесятиградусном морозе, а для кого-то – придурком на кухне. Или, как в данном случае, – следователем в теплом кабинете… Ох… Вы уж извините старуху, дети, что-то я подустала…
Они медленно шли по улице вдоль длинной линии ларьков и торговых палаток. Наташа крепко держала мужа под руку.
– Хорошо, что ты настояла, чтоб мы взяли гостиницу, – сказал доктор Островски. – Нет настроения разговаривать сейчас ни с кем. Теперь главное, чтобы никто из друзей не узнал, что мы тут были.
– Хорошо, что мы тут были, и хорошо, что это кончилось, – тихо проговорила она. – Что больше не надо обо всем этом думать. Что больше не надо бояться.
– А то ты сейчас за Мишку не боишься…
– Боюсь… но по-другому.
– О, смотри, – сказал Игаль, указывая на прилепленный к ларьку стикер. – «Спасибо деду за Победу!» Хотел бы я знать, что обнаружится, если копнуть этого деда. Наверняка то же самое. Кровь и подлость. Мародерство и вранье, грабеж и погром, обугленные трупы и изнасилованные дети.
– Такое время.
– Время… Всегда время виновато…
– Слушай, Гарик, – неловко протянула Наташа. – Продолжая тему отцов… Ты только не злись, ладно?
– Что такое? – рассеянно отозвался он.
– Нет, сначала обещай, что не будешь злиться.
– Это ты обещай, – усмехнулся доктор Островски. – Из нас двоих один я кругом виноват.
– Ну, за те твои дела ты мне еще заплатишь. А пока обещай.
– Ладно, обещаю… – Игаль крутанул головой. – Сегодня я только и делаю, что клянусь. Хорошо, что на этот раз – не здоровьем сына…
– В общем так, – Наташа выдохнула, как перед рюмкой водки. – Я позвонила Сергею Сергеевичу.
– Кому?
– Сергею Сергеевичу, твоему отцу.
Доктор Островски встал как вкопанный.
– Моему отцу? Зачем? Ты с ума сошла!
– Ты обещал не злиться, – напомнила она.
– Но зачем? Что за глупая фантазия?
– Пойдем, что ты встал? Люди смотрят… – Наташа смущенно потянула мужа за локоть, и они снова двинулись вдоль по бульвару. – Понимаешь, мы с ним перезваниваемся уже несколько лет.
– Вы… что?! – опять остановившись, воскликнул Игаль. – Перезваниваетесь?! Да это же… Да это же ни в какие ворота…
– Но почему же, почему? – торопливо затараторила жена. – Его очень интересует наша жизнь, а говорить с тобой он боится. В конце концов, Мишка – его внук…
– Внук! – гневно повторил Игаль. – Опять у нас эта парочка: дед и внук! Моего безумия тебе мало, надо такое же и Мишке устроить! Что за черт! Пусти!
Он вырвал руку, шагнул вперед, потом назад и, наконец, случайно уткнувшись взглядом в ларек, обнаружил в нем подходящую цель. Наташа молча наблюдала за мужем. Когда он вернулся, зажав в кулаке бутылку водки, она снова взяла его под руку.
– Ну и зачем ты это купил? Пойдем, пойдем, не стой как истукан. В киосках водка паленая, это всякий знает. Хочешь ослепнуть?
– Ну и ослепну! – мстительно пообещал доктор Островски. – Чем на это смотреть, лучше ослепнуть…
– Дай-ка! Я тебе другую куплю… – Наташа решительным рывком выхватила только что приобретенную мужем бутылку и на ходу пристроила ее на прилавке попутного ларька. – Ну что ты так неадекватно реагируешь? Это, в конце концов, глупо. Глупо и смешно. Короче говоря, я рассказала Сергею Сергеевичу о твоих дедовских раскопках, и он очень обрадовался. Знаешь почему? Потому что теперь он может объяснить тебе то, о чем раньше не мог даже заикнуться. Так он сказал, этими самыми словами. Он просит о встрече. Можно завтра. Ты как?
На беседу со Смирновым доктор Островски согласился крайне неохотно – и не согласился бы вовсе, если б не ситуация, которая не предполагала ни малейшей возможности отказать жене в чем-либо. Сколько он помнил себя, даже одна только мысль об отце всегда казалась ему неприемлемой, не говоря уже о встрече, телефонном звонке, переписке – то есть любом человеческом контакте. А, собственно, почему? Игаль никогда не задавался подобным вопросом, ибо ответ выглядел заведомо готовым: Смирнов предал маму, бросил ее, едва узнав, что она забеременела. Предал, несмотря на то, что был вхож в дом и считался доверенным учеником «деда Наума» – по крайней мере, так это описывала сама Нина Наумовна.
