— Мы ехать город Сейл, а река — Бу-Регрег, — сказал Азиз. Он подался вперед, чтобы лучше видеть, и положил руки на спинки сидений. — А на другом берегу реки — Рабат, — добавил он. — Сейл и Рабат как... — он прикоснулся к плечу Мустафы, — кузены. Как братья.
Когда мы подъехали ближе к городу, я узнала инжир и оливковые деревья. Сейл был таким же белым городом, как и Танжер. Он был обнесен насыпью и стеной, над которой виднелись шпили минаретов. Немного южнее я увидела еще один город, тоже обнесенный стеной, издали похожий на Сейл, только все его здания были рыжевато-коричневого цвета — это был Рабат.
— Мы завезем вас в дом, вы поесть и поспать, — сказал Азиз.
Дом. Имел ли он в виду отель?
— А сколько от Сейла до Марракеша? — спросила я его.
— Завтра мы прийти забирать вас, ехать через Касабланку, оставаться одна ночь в Сеттате. На следующий день Марракеш.
— Вы придете забрать меня? Что вы имеете в виду? Вы не останетесь в доме? — теперь я почувствовала себя еще более одиноко, испугавшись самой мысли, что эти два человека, которых я хоть немного знала, оставят меня в незнакомом месте.
Он покачал головой.
— О нет, мадам.
Мы въехали в город через массивные арочные ворота, проехали рынок, разместившийся в тени деревьев. Я увидела грубую белую шерсть, свисавшую с древних весов на треноге. На следующем базаре на прилавках были выложены дыни, инжир и оливки, ярко-красный и зеленый перец и фиолетовый лук, то тут то там слышалось шипение и запах жарящегося мяса. Перед прилавками женщины в покрывалах громко спорили с торговцами, очевидно, желая сбросить цену. Конечно, это была неотъемлемая часть марокканской культуры, своеобразный ритуал, совершаемый женщинами, покупавшими продукты, и продавцами, которые хоть и качали головами, имитируя гнев и разочарование, но все же протягивали им покупки. Я смотрела на узкие улочки, на крошечные беседки, где на корточках сидели маленькие мальчики и ткали красивые коврики или плели корзины, где болтали друг с другом тучные торговцы, а их товары свисали с крючков над их головами.
Я высунулась в окно и посмотрела на одного из купцов, он тоже взглянул на меня, враждебно и хмуро, затем сжал губы и запустил в сторону машины какой-то блестящий круглый предмет. Я сразу же пригнулась и вжалась как можно глубже в спинку сиденья. Меня снова охватило беспокойство. Даже несмотря на то что Рабат был, вне всяких сомнений, довольно большим городом, я не увидела здесь ни одного иностранца — ни мужчин, ни женщин, как и ничего похожего на отель.
Как только я с тревогой подумала об этом, Мустафа остановился перед облупленными, запертыми на замок воротами. Азиз жестом показал мне, что следует выйти из машины. Он поднес мои чемоданы к воротам и опустил один из них на землю, чтобы постучать. Если это и был отель, то он не походил ни на один из тех, что я видела раньше.
Из небольшого решетчатого окошка раздался женский шепот, и Азиз что-то сказал в ответ. Снова послышалось бормотание, и женщина в черном открыла ворота; ее лицо было полностью закрыто, кроме глаз, которые она опустила в землю.
— Вы заходите внутрь, — сказал Азиз, и я послушно вошла.
Он прошел за мной в выложенный плиткой двор и занес мой багаж. В отличие от неказистых ворот, внутренний дворик был довольно уютным; здесь росли розовые кусты и апельсиновые деревья.
— Женщину зовут Лэлла Хума, — сказал Азиз, ставя мои чемоданы. — Она даст вам еду, вы спать, дайте ей только один франк, — и затем он повернулся, чтобы уйти.
— Во сколько вы заедете за мной? — крикнула я. Неизвестно, чего я ожидала, но на меня накатила новая волна страха: я боялась остаться одна с этой молчаливой женщиной.
— На рассвете, мадам, — ответил он и что-то сказал женщине.
Та взяла мои чемоданы — она была ниже меня ростом, но подняла их с неожиданной легкостью — и взошла по ступенькам лестницы, закрепленной на одной из внешних стен здания.
Когда ворота с шумом захлопнулись, я осталась во внутреннем дворе одна и потому торопливо пошла вслед за женщиной.
Я провела ночь в крохотной комнате на втором этаже дома, где было только одно окно с искусно сделанной решеткой. В комнате не было ничего, кроме тяжелого соломенного тюфяка на полу и толстого шерстяного одеяла, аккуратно сложенного пополам. Возле кровати стояла чаша, накрытая деревянной крышкой, которая, как я предположила, служила ночным горшком. На подоконнике стояла свеча в маленьком декорированном горшочке, а рядом с ней лежала коробка спичек.
Не успела я подумать, как буду общаться с Лаллой Хумой, как она открыла дверь и поставила на пол большую керамическую миску с горячей водой и положила на тюфяк стопку чистого белья. Как только она вышла, я сняла ботинки и чулки и стала расстегивать платье, чтобы помыться, но, прервавшись, подошла к двери, чтобы запереть ее. Однако замка не было.
