— Папа! — кричала я, медленно поворачиваясь. — Где ты?
А когда я увидела небольшой холм на вспаханном поле в нескольких метрах от машины, то сразу поняла, что это мой отец. Добравшись до него, я упала перед ним на колени, твердя: «Папа, папа, папочка» и поглаживая его окровавленное лицо. Он лежал на спине, закинув руку за голову, и если бы не широкая рана на лбу и много крови, могло показаться, что он, такой тихий и спокойный, просто спал. Пучок грубой мокрой зимней травы попал ему за ворот. Я вытащила его и приложила свою щеку к его груди. Она была теплая, и я чувствовала, как она медленно поднимается и опускается. И только когда я поняла, что он жив, я заплакала.
— С тобой все будет хорошо, папочка. Все будет хорошо, — рыдая, повторяла я снова и снова, а нас окружало лишь холодное сырое пространство.
Что-то разбудило меня, и я с надеждой резко подняла голову. Но мой отец все еще неподвижно лежал на больничной кровати, и тогда я поняла, что меня разбудило: ноющая боль в шее. Я потянулась, чтобы дотронуться до нее, но нащупала марлевую повязку. Я с удивлением исследовала ее несколько секунд, а затем снова взяла отца за руку, как и в первый раз, когда мне разрешили войти в его палату. Кожа на тыльной стороне его кисти была похожа на бумагу Вены, тонкие и голубые, сплетались в виде паутины под темными участками кожи. Когда отец успел так постареть?
На секунду его дыхание замерло, и я сжала руку отца, глядя ему в лицо. Оно начало подергиваться, но через несколько секунд это прекратилось, дыхание нормализовалось и я снова села. Во рту пересохло. Я подняла металлический кувшин с водой, стоявший на столе возле кровати, и увидела на его боку свое искривленное отражение: волосы свисали спутанными прядями, глаза приняли странную форму, густые брови, белая повязка на шее, губы приоткрылись, словно хотели что-то спросить.
Я поставила кувшин на стол.
— Папа, — тихо сказала я. — Папочка. Пожалуйста!
Что — пожалуйста? Проснись? Не умирай? Прости меня? Я снова взяла его руку и прижала ее к своей неповрежденной щеке.
— Вам нужно отдохнуть, пока он спит, — произнес чей-то голос, и я безучастно посмотрела через плечо.
Это был мужчина, доктор, предположила я, увидев стетоскоп на его шее. Я опустила руку отца и встала.
— Вы можете сказать мне что-нибудь? — спросила я. — Будет… будет ли с ним все в порядке?
Доктор посмотрел на моего отца, затем снова на меня.
— Очень много травм. Внутренних. — Было что-то смутно знакомое (возможно, эта утешительная интонация) в голосе мужчины. — Но из-за возраста… э… мисс О'Шиа, правильно? Вы должны подготовить себя.
Я села.
— Подготовить себя?
— Не хотите ли съездить домой на некоторое время? Мужчина и женщина, которые привезли вас и вашего отца сюда, — вы знаете их? Вы можете позвонить им, чтобы они забрали вас домой?
Я лишь покачала головой. У меня возникло смутное воспоминание об автомобиле, остановившемся на дороге, о мужчине, перенесшем моего отца на заднее сиденье, и женщине, прикладывающей носовой платок к моей щеке и накидывающей мне на плечи куртку.
— Я останусь с ним.
Доктор некоторое время молчал.
— Кто-нибудь позвонил вашей матери? — спросил он. — Или, может быть, брату, сестре… Скажите медсестре, и она позвонит вместо вас. У вас есть семья, кто-то…
— Есть только я, — перебила его я; мой голос прозвучал очень тихо. — Только я, — повторила я.
— Лекарство, — произнес он тогда, — помогло?
Я посмотрела на отца.
— Не знаю.
— Нет, — сказал он. — Ваше лицо. Очень больно?
Я потянулась, чтобы дотронуться до повязки, как я сделала несколько минут назад.
— Нет. Я… я не помню…
— Порез глубокий, мисс О'Шиа. Было много мелких кусочков стекла; я вытащил их и наложил шов.
Неожиданно я уловила его акцент и немного неправильный порядок слов и поняла, что именно показалось мне в нем знакомым: его английский язык был немного похож на мамин. Мне вспомнилось: резкий запах дезинфицирующего средства, лицо этого мужчины так близко от моего, ощущение своего тела, холодного и бесчувственного.
— Нет, — сказала я, — мне не больно.
Почему он заговорил о моей незначительной ране? Ведь он наверняка пришел к моему отцу.
— Разве вы не можете ничего сделать? Может быть, нужно провести какую-то операцию, предпринять что-нибудь… что-нибудь, чтобы помочь ему?
Доктор покачал головой. На его лице отразилось что-то — может быть, это была печаль?
— Мне жаль, — сказал он, и было ясно, что это действительно так. — Единственное, что нам осталось, — это ждать. — Он взглянул на круглые часы, которые вытащил из кармана жилета. — Сейчас мне нужно идти, но я вернусь через несколько часов.
Я кивнула. Лицо этого врача выражало участие. Возможно, оно было добрым. И его голос… я снова вспомнила маму и почувствовала себя так одиноко, как еще никогда в жизни. Я не хотела, чтобы этот мужчина уходил: тогда даже присутствие незнакомца облегчало мою боль.
— Мисс О'Шиа, будет лучше, если вы поспите. Вы уже много часов сидите здесь вот так. И обезболивающее, которое вам ввели, усиливает усталость.
