Записи, датированные концом восемнадцатого века и младше, читать становилось сложнее и менее приятно. Становилось всё больше и больше идеологических мыслей и различного рода пропаганды. Казалось, что авторы пытались сами себя уверить в чём–то… А ведь девиз семьи, «Toujours Pur», в начале этих записей имел действительно благородный смысл.
Однако, нужно ощутить превосходство, просто жизненно необходимо. Если раньше, до Статута, были волшебники и простые люди, то теперь нужно как–то оправдать всё происходящее. Вот тут–то и полезли из всех щелей старые мысли Салазара Слизерина о «Чистоте Крови». Всё это было сдобрено не самым лучшим, но терпимым отношением к редким магглорождённым, являющихся в глазах потомственных волшебников пришлыми, безродными, без традиций и памяти предков, ещё и абсолютно безграмотными… В общем, сформировалась новая система для выяснения «у кого длиннее», а оправдание изоляции: «мы отгородились от грязных магглов!». И вот в такой обстановке, в замкнутом социуме, у волшебников начались новые брожения о чистоте крови. Перевиралось всё, от и до. История, теории, рукописи. Выискивались скрытые смыслы между строк там, где его нет и быть не может. И само собой, волшебники начали выстраивать свою внутреннюю иерархию, основанную не на уважении, как раньше, а на презрении и высокомерии.
Этот гнойник зрел долго, и первый раз лопнул в начале двадцатого века, излив во внешний мир гниль в виде Гриндевальда. Своими идеями он всколыхнул другие такие гнойники и чуть не затопил весь мир в огне Второй Мировой. Относительно нетронутыми оказались волшебные сообщества обеих континентальных Америк, Китая, Японии и стран Ближнего Востока, если мне не изменяет память о событиях во внешнем мире.
Не успел улечься бум войны, как на сцену вышел Волдеморт примерно с теми же идеями, помноженными на психические отклонения и маниакальную одержимость истребить магглов и «грязнокровок».
Три дня ушло на чтение и изучение этих материалов. Безусловно, выводы, основанные на этих записях, являются довольно условными, ведь тут лишь точка зрения членов одной семьи, а она может быть, и наверняка является, сугубо субъективной. Но несмотря на это, в голове откладывается некое неосязаемое понимание. Понимание чего–то, что я пока не могу описать словами и чему не могу дать определение. Но это «нечто» однозначно есть. Некая ниточка к тому, каким должен быть Блэк. Не такой, как после установления Статута, а до него.
Финансовые вопросы, как я уже заметил, были приведены и без меня в полный порядок — доли в предприятиях, инвестиции и прочее. Около трети денежного потока Блэков находится под управлением гоблинами. Это, судя по бумагам, довольно выгодное решение. Гоблины за золото и прибыль мать родную продадут, но важно не это. За долгие годы самоизоляции, волшебники Англии, да и других стран, не по одному разу перешли друг другу дорогу и, так сказать, «насрали под дверь соседу». Подобная личная, а порой и семейная неприязнь, и конфликты осложняют финансовые отношения. Гоблинам же глубоко плевать на отношения волшебников между собой, и они заключают сделки на основе взаимной выгоды. К примеру, если каким–нибудь Лонгботтомам будет выгодно продавать или что–то покупать у Лестрейнджей, то несмотря на любые разногласия, гоблины оформят именно такой контракт. К взаимной выгоде всех сторон. Жаль, что немногие пользуются подобными услугами Гринготтса. Возможно, кстати, по этой причине гоблины и не симпатизируют отдельным семьям или волшебникам — репутация. Даже если провернуть что–то в тайне, то тайна эта всё равно рано или поздно всплывёт, и гоблины потеряют доверие, а вместе с ним и ощутимые финансовые вливания.
Иногда Кричер впускал в дом Пирата, нашу с Найтами сову, вечно взъерошенную и наглую. Пару раз мне написали Найты, интересуясь моими делами, а на третий день сообщили, что к сентябрю все вопросы будут решены и утрясены, и они отправятся в США как минимум на пару лет. Джон поручил мне озаботиться средством связи, ведь если для моего спокойствия требуется их безопасность, то для их спокойствия в такой неоднозначной ситуации в стране — связь со мной и возможность узнавать, всё ли в порядке.
Пару раз писала Гермиона, отправляя письма с какой–то явно казённой совой. Жаловалась на полное нежелание её родителей воспринимать ситуацию серьёзно. Вот второе такое письмо и пришло, когда я вальяжно сидел в кресле Ориона, теперь уже моём, и думал над планом действий. Правда план не думался вообще — сказывалось отсутствие видения общей картины.
Отложив в сторону письмо девушки, покормил сову печеньками и мышкой, которую где–то нарыл Кричер, быстро чиркнул ответ: «Сейчас буду».
— Отнеси Гермионе Грейнджер. А вот монетка, — я сунул письмо в лапку сове, а сикль положил в специальный мешочек. — Побыстрее, красавица.
— Угу! — сова ухнула и вылетела в окно, которое тут же само закрылось.
